— Ася? — он присел рядом и взялся помогать мне. Я нервно повела плечом, — Ася! — я категорично закрыла его рот ладонью.
— Я сейчас не буду беседовать. Я зла, — написала я ему записку и вернулась к готовке, пора было ставить в духовку другой противень.
Герман уселся на стул, стянул один готовый пирожок и взялся грустно его нюхать. От этой картины мне сделалось смешно. Эдакий большой дядька, гора мышц, печально созерцает итог моего кулинарного творчества, изредка поднося его вплотную к носу, и вдыхает его аромат. Но веселиться я себе не позволила. Я должна на него злиться! Я теперь могу на него злиться… Господи, как хорошо! Он рядом, и я могу на него злиться, могу с ним радоваться, да я теперь всё могу! Как же мне было плохо без него! Казалось бы, что такого? Почти чужой мужчина сидит на стуле, рядом, а я вдруг оказалась самой счастливой на всём белом свете, всё видится мне замечательным, да я горы готова свернуть. Пусть он меня не любит, пусть я ему никто, но ведь он вот, я могу его коснуться, спросить и услышать, что он мне ответит. Я могу быть рядом.
Картина, наверное, была эпическая, я, поставив следующую закладку в плиту, стояла, прислонившись спиной к столу и сжав у груди полотенце. Веки мужчины были прикрыты и он, лукаво, поглядывал на меня сквозь длинные ресницы:
— Есть шанс, что ты меня простишь? — этот вопрос вывел меня из размышлений, я упёрла руки в бока и изобразила строгий вид, но не выдержала и просияла. Передо мной был тот Герман, которого я видела в школе: весёлый, слегка саркастичный и всеми любимый. Это была колоссальная перемена. Куда делся тот бирюк, который несколько лет жил в нашей деревне и с которым мы создали ячейку? Кто из них настоящий? И главное, почему произошла эта перемена. У меня похолодело всё внутри. А вдруг он полюбил? Что если благодаря этой неизвестной женщине, он снова сделался таким светлым? Ох, нечистая! Глаза предательски наполнились слезами, я отвернулась и принялась «увлечённо» убираться.
Вдруг я почувствовала, как крепкие ладони обхватили мою талию и прижали к себе, зарывшись в мои волосы, он вздохнул и пробормотал:
— Аська, — я не видела его лицо, но тон, которым он это сказал, был устало-грустный. Тут моих слёз было не остановить. Они закапали, стекая со щёк, как талый снег с весенней крыши, пригретой солнышком. Я подставила предплечье, на котором висело полотенце, чтоб они не долетели до его кистей, мне не хотелось, чтобы он знал, что я плачу, в противном случае пришлось бы объяснять причину этого ливня, вот этого я точно не хотела.
Но тихо плакать у меня не получилось, автоматически шмыгнув, я выдала себя с головой. После чего была быстро повернута и уткнулась носом ему в торс:
— Ты чего это? — внимательные и серьёзные очи настороженно вглядывались в меня, силясь прочитать мои мысли. Когда я встретилась с ним взглядом, стало совсем плохо. Если до этого слёзы лились рекой, то сейчас они превратились в водопад. Я уткнулась ему в свитер и с наслаждением рыдала, изливая всю горечь, накопившуюся с момента его ухода. Я оплакивала жизнь, в селе которая для меня оказалась сказкой, доброй, но нереальной, расставание с тётушкой, своих родителей, брошенных детей, спрятавшихся глубоко в чаще леса, одинокого старика Штольца, погибшего Эрика, Катю, которая никогда не увидит его вновь, и их любовь, Кару, которую Лагерь выжег изнутри, Германа, который любил не меня и свою злую судьбу. Всё это изливалось бурным потоком эмоций очищая и меняя меня.
48
Когда пришел Риши, футболка любимого была насквозь мокрой от моих слёз, а я истерично вздрагивала в его объятьях.
— Эй! Ты что с ней сделал, дубина? Утром, когда я уходил это была улыбающаяся девочка, — он отодрал меня от супруга, усадил на диван и, обняв, принялся гладить по шевелюре, — что бы он не сказал, это неважно слышишь? Он вообще дурак! Ну не плачь. Нет, что ты с ней сделал? Вот чёрт тебя принёс! Ты что сначала ко мне прийти не мог? — меня продолжали сотрясать отголоски рыданий, Герман же стоял потрясённый и беззащитный, переводя взор то на меня, то на Риши.
— Да, что здесь происходит? — в его зрачках зажглись злые огоньки, — допустим, Асе есть, за что на меня обижаться, ты-то что бесишься? Откуда я знал, что она у тебя? И где, прости, я тебя должен был искать? И вообще отпусти её!
— Ну конечно, я рискую ей и собой, привожу её сюда, а он злится непонятно почему, — тон врача сменился на добродушно-ворчливый, он последний раз погладил меня по черепушке и пошёл к барной стойке где я разместила накрытое полотенчиком блюдо, приподняв край он блаженно потянул носом, — м-м-м пирожки! Я с детства их не ел! А с чем они?