- Бедная.
- Ну, я всё же выросла, так что теперь её давление практически на меня не действует, - пожала я плечами, ощущая где-то на задворках души крошечное сомнение. – Когда перестаёшь вести себя как жертва, агрессор перестаёт быть агрессором.
- Знаешь, так странно это всё… Она всегда казалась мне милой женщиной. Даже когда она сегодня узнала о тебе, она не кричала, ничего такого, просто спокойно поблагодарила меня и повесила трубку. Если бы не твои рассказы, я ни за что не поверила бы, что она может быть таким тираном.
На мгновение я вспомнила те многочисленные моменты, когда я пыталась рассказать другим взрослым о том, что моя мама на самом деле не такая милая и добрая женщина, как кажется на первый взгляд, и что никто мне не верил. Никто не мог представить её себе с замахивающейся рукой над моим плачущим семилетним лицом, с криками и зажжённой сигаретой между пальцами, заставляющей меня резать ножницами отцовские вещи, после его исчезновения; никто не мог себе представить, что она называла меня маленькой сукой, которую отчего-то отец оставил на её шее.
- Так бывает. Монстры умеют натягивать самые правдоподобные маски.
Анна смотрела на меня сочувственно-растерянно. Таким взглядом обычно смотрят те люди, которые в своей жизни ни разу не сталкивались с физическим и психологическим насилием. Счастливые люди.
- Ладно, мне пора, - сказала девушка, вставая из-за стола. – Ещё нужно кучу дел в огороде переделать.
На прощание Анна сжала тёплой и мягкой рукой моё плечо, как бы говоря мне «держись», и молча вышла за дверь. Я понимала, что ей было неловко и она не могла подобрать нужных слов для облегчения моего положения. Собственно, мне и не нужны были слова-утешения. Достаточно просто того факта, что у меня, наконец, появились друзья.
Закрыв за соседкой дверь и накормив только появившуюся откуда-то из недр комнаты сонную кошку, я отправилась в отцовский кабинет за оставленными на столе с вечера дневниками. Две чашки утреннего кофе разгорячили во мне кровь, отчего холод ощущался не так сильно, однако я понимала, что такой эффект будет длиться недолго – так или иначе, к вечеру стоит подумать о том, чтобы разжечь камин.
Тетради так и лежали на столе, будто дожидались, когда кто-нибудь придёт, возьмёт их в руки и начнёт читать их содержимое. Прежде чем воплотить в реальность своё предположение, я внимательно обвела стол и сами тетради взглядом, припоминая, в таком ли положении я вчера оставила здесь всё до того, как уйти спать. Психиатр и, пожалуй, любой другой адекватный человек, сказал бы, что я тронулась умом. Мне и самой иногда так казалось. Так или иначе, ничего подозрительного на столе замечено мною не было.
Тусклый дневной свет пробирался сквозь занавешенные коричневые шторы и мягко падал на стоящий напротив окна дубовый стол. Если приглядеться, то можно было увидеть, как в этой тоненькой полоске света хаотично двигались пылинки – единственные «живые» существа, никогда не покидавшие кабинет, сколько бы его ни убирали. Я решила, что, наконец, останусь здесь. Хватит бегать от щемящих ощущений в груди и чувств, которые возникали во мне каждый раз при мысли о том, что когда-то здесь, в этом кабинете, в этом доме всё было хорошо.
Прижав к груди тонкие тетради, я подошла к центральному окну и отодвинула тяжёлые шторы. Затем подошла к следующему и сделала то же самое, заставив едва видимые пылинки двигаться ещё быстрее и хаотичнее. В комнате тут же стало светло, и я как будто услышала благодарный вдох и шёпот стола и такого же дубового стула, мягкого старого кресла и комода, со стоящей в нём немногочисленной посудой, а на картине, висевшей на стене по левую сторону от стола, как будто действительно запели изображённые на ней чайки, и зашумело море, приводимое в движение струями дневного света.
Стоило всего лишь впустить в комнату немного света, как всё начало оживать. Но мне показалось мало этих незатейливых действ: несмотря на прохладу, я ощущала необходимость впустить в кабинет ещё больше воздуха, помимо того, что проникал сюда сквозь щели в старых крашеных окнах. Задвижка на центральном окне поддалась мне с трудом. Годы без движения как будто замуровали её в белой оконной краске. Когда, наконец, окно со скрипом отворилось, в комнату мгновенно проник свежий воздух. Он тут же начал обволакивать всё вокруг, стирая признаки прошлого и заброшенности. Я вдыхала его полной грудью и с каждым вдохом ощущала внутри ликование. Странно это всё было: я не могла всё лето зайти сюда, а теперь вдруг в какой-то совершенно обычный момент, я хочу быть здесь; мне больше не было страшно.