– Ты что, оглохла?! Я сказал, садись! Теперь твое место – здесь!
Она непонимающе смотрела на пустую нишу. Крохотный паук ткал свою паутину на одной из стен, пол был засыпан песком и острыми каменными обломками. В одну из стен вставили цепь, которая заканчивалась тяжелыми кандалами.
– Неужели я чем-то прогневала своего господина? – спросила она, надеясь, что в ее голосе не звучат слезы.
– Если ты задаешь этот вопрос, значит, тебе придется просидеть здесь втрое дольше! Сядешь – или я помогу?!
По ее щекам потекли обжигающе горячие слезы, и мужчина толкнул ее в спину. Она упала на колени, чудом не врезавшись лбом в стену, каменные обломки впились в колени.
– Я не буду приковывать тебя кандалами, – сказал мужчина. – Не смею лишать свою даму удовольствия пообщаться с ее предшественницами. Сперва ты не захочешь говорить с ними, но через пять-шесть суток все изменится. Люди, долго проведшие взаперти, должны слышать чей-нибудь голос, пусть бы и свой. Иначе они сойдут с ума. Инстинкт самосохранения у вас очень силен. Подумай над своим поведением. Когда решишь попросить прощения, позови. – Он рассмеялся. – Если сможешь до меня докричаться, конечно. С твоего позволения, воздам должное зеленому чаю и миндальным пирожным.
***
Она сидела, забившись в угол, и наблюдала за огромной крысой, устроившейся возле противоположной стены. Крыса непрестанно шевелила блестящим черным носом и усиками и жевала кусочек какой-то пищи, сжимая его в лапах. Она прищурилась, пытаясь разглядеть что-либо в темноте. Бисквит. Ягодный бисквит, тающий на языке. Рот наполнился слюной, желудок уже в который раз свело голодной судорогой. Сколько она здесь сидит? День? Два дня? А, может, неделю? Пить уже не хотелось. Голова отзывалась тупой болью в висках, не успевшие зажить порезы и синяки на ногах саднили и чесались. Она пыталась думать о доме, о свободе, о синем небе и зеленых лесах, о цветах в саду, о прозрачной воде озерца возле родной деревни. Но все эти мысли вытеснило глухое, абсолютное отчаяние. Нужно уснуть. Если она умрет во сне, но не будет мучиться ни от голода, ни от жажды. Ее мать тоже умерла во сне. Милосердная смерть. Вот только мать умерла свободной, а она умрет здесь. Под укоряющим взглядом замолчавшей на веки женщины в нише напротив. Как ее зовут?.. Она не помнила. Да и зачем они, эти имена? Сестры не называют друг друга по имени. А все они сестры. Разделяют страдание и боль. Но кому-то повезло, и для него боль прекратилась.
Крыса ушла, через минуту-другую вернувшись с очередным кусочком пирожного. Вдвое больше предыдущего. И принялась грызть его с удвоенным аппетитом. Она бессильно застонала – с губ сорвался странный полувздох-полухрип – и села, пытаясь не обращать внимания на израненные ноги. Нет, сдаваться нельзя. Она не умрет. Не здесь. Не в подземелье со страшными статуями застывших в своей безжизненной красоте женщин. Рано или поздно она вырвется на свободу. А потом убьет его. Он бессмертен, но и бессмертные уязвимы. Дело за малым – узнать, чего они боятся, и отыскать это средство, чего бы ей это ни стоило. В замке огромная библиотека, в ней собраны книги на нескольких языках… Она с трудом читает на родном французском, не говоря о других, но у нее есть все время на свете для того, чтобы исправить ситуацию.
– Проголодалась, милая?
Голос мужчины над ухом не удивил и не напугал ее. Она была слишком слаба для того, чтобы удивляться или бояться. Сил ее хватило лишь для того, чтобы склонить голову к стене и упереться виском в холодный мертвый камень.
– Нет, это не куда не годится. Волосы грязные и спутались, губы пересохли. И посмотри на свои колени! Моя невеста так выглядеть не должна!
С этими словами мужчина поднял ее на руки и понес к выходу из подземелий. Она уже в который раз отметила, какая холодная у него кожа. Будто у ящерицы. Или у змеи, которая пережидает зиму под каким-нибудь камнем.
– Надеюсь, ты подумала над своим поведением и сделала правильные выводы, – продолжил мужчина. – Паоло их тоже сделал. Я спросил у него, правда ли, что он поклялся лишить языка того, кто скажет, что ты некрасива. Он это подтвердил. Я предложил ему спуститься сюда, посмотреть на тебя и сказать, красива ли ты после пяти дней, проведенных в подземельях. Красивы ли женщины, которые сидели в каменном мешке пять суток, Паоло, спросил я? Он ответил, что вряд ли, но их можно напоить и накормить. И я, следуя его клятве, отрезал ему язык. Как ты понимаешь, его пришлось убить. Что я буду делать с поваром без языка, скажи на милость? Он не сможет пробовать блюда.