На дворе заиграла шарманка. Шарманщика не было видно, но старый австрийский военный марш был хорошо слышен. Тетушка Кемень открыла окно и бросила невидимому музыканту кусок хлеба, завернутый в бумагу.
В обеденный перерыв Лаци не приходил домой, он обедал в столовке, недалеко от завода. Вечером он привел гостя. Это был широкоплечий смуглолицый рабочий. Его движения были решительны. Он крепко пожал Петру руку. Его открытые карие глаза испытующе остановились на лице Петра.
— Мы как будто с вами, коллега Тимар, старые знакомые?
Петр никак не мог припомнить этого широкого скуластого лица, этого яркого рта с коротко подстриженными усами.
— Мать вышла за хлебом, — сказал Лаци.
— Ну, тогда я вам могу напомнить, коллега Тимар, где мы с вами встречались. В девятнадцатом году, в августе, в тот самый день, когда румыны вошли в Пешт, вы со своими товарищами ночевали у меня на улице Юллеи. Столкнулись мы с вами на бульваре. Помните? Вы попали тогда в переплет из-за советской звезды…
— Мир тесен! — вздохнул Петр, пожимая руку гостя.
— Не мир тесен, а наш фронт короток, — поправил его гость. — Кстати, чтобы не было недоразумений, мое имя теперь не Владислав Гусак, а Иоганн Киш.
Позиционная борьба
В поисках работы Павел Тимар (наш Петр) зашел на обувную фабрику. Рабочие были нужны, и его сейчас же оставили на испытание. Получив на руки заготовки, колодки, шило и еще какие-то инструменты, названий которых он точно не знал, Тимар смутился. Предложение Лаци поступить на ту фабрику, где он сам работал, Петр принял за шутку. И только после долгих уговоров он нехотя согласился. «Ну, так и быть! Пока не выправлю подходящих документов металлиста, чорт с ним, буду кожевником!»
— Хороший сапожник из тебя вряд ли выйдет, — сказал Лаци, — но если сядешь рядом со мной, то как-нибудь справишься. Производство настолько механизировано, что достаточно изучить какую-нибудь одну деталь. Для квалифицированного рабочего это — сущий пустяк. Можешь смело попробовать.
Хоть и не больно смело, но все же Павел Тимар рискнул попробовать. И теперь — на вот тебе! Надсмотрщик всучил ему все эти штуки, а ты изволь заготовлять пробную пару!
За столом сидело четверо. Справа от Тимара — пожилой бородатый мужчина с утомленным лицом, слева — долговязый парень, приблизительно одних лет с Павлом, напротив — рабочий неопределенного возраста, с черной повязкой на левом глазу.
— Это вы, товарищ, служили в солдатах вместе с нашим другом Кемень? — спросил Тимара бородатый.
— Да, я, — ответил Тимар.
— Я так и думал.
И не успел Тимар опомниться, как не начатая работа очутилась у его соседа, а перед ним красовались, натянутые на колодки, заготовки.
— Над этим вы можете немного повозиться, — шепнул ему сосед.
Его товарищи сделали вид, будто ничего не видели и не слышали.
В комнате находилось около тридцати рабочих столов. И за каждым сидели, сгорбившись, четыре человека. Из соседнего помещения слышался монотонный шум машины. Надсмотрщик, прихрамывая, переходил от стола к столу. Тимар исподтишка наблюдал за ним. Он заметил, что тот придирается к каждой мелочи, дает указания, исправляет, бракует, но, переходя к следующему рабочему, уже не интересуется выполнением распоряжений. Подошел он и к Тимару, бросил беглый взгляд на заготовку пробной пары и направился дальше. Тимару показалось, как будто он одобрительно кивнул головой.
— Старик сегодня в отличном настроении, — шепнул рабочий с повязкой. — Верно, здорово выпил вчера… Кабы цена на вино немного упала, наша жизнь, пожалуй, стала бы совсем сносной, — прибавил он после короткой паузы.
— Кабы упала цена на вино, да на хлеб, да на мясо, да квартирная плата была бы снижена и повышены наши ставки, да кабы во рту выросли грибы… — заворчал бородатый.
— Взять хотя бы, к примеру, вино. В концентрационном лагере, когда фельдфебелю Бизику было что выпить, нас — кроме разве клопов, вшей, блох да крыс — ничто и никто не беспокоил. Зато уж, если Бизик бывал трезв… гм, будь в тот вечер достаточно вина, быть может, оба глаза у меня были бы целы.