Евгений Михайлович с грустью смотрел на чертеж. Не увидев на бумаге ничего интересного, он встал и неторопливо пошел в лабораторию — ту самую, куда его занесло пять лет назад. Правда тогда, летом тридцать пятого, ему казалось, что он вот-вот горы свернет, а теперь — что пять лет прожиты зря. То есть не совсем все же зря, ведь кое в чем ему удалось достичь определенного успеха — но что толку, если результаты этого, с позволения сказать, успеха, все еще остаются совершенно недоступными?
По дороге к лаборатории он зашел в курилку: в институте категорически запрещалось курить где-либо, кроме специально отведенных и специально оборудованных мест. Не то, чтобы ему курить очень хотелось — но Виталий Григорьевич более чем своеобразно подошел к вопросу о «специальном оборудовании» курилок: там стояли, кроме монументальных пепельниц, и очень удобные кресла, а через огромные панорамные окна можно было любоваться на красивейшие пейзажи, окружающие здание института. В результате лучшего места для обдумывания каких-то задач или решения проблем и придумать было трудно, тем более что и сам Виталий Григорьевич постоянно цитировал кого-то их руководства: «девяносто процентов проблем, возникающих на стуках задач разных подразделений, решаются в курилке». Впрочем, решались там не только проблемы научные или производственные, и даже не столько эти проблемы: все же все люди — они лишь люди, и проблемы житейские для них зачастую важнее проблем государства. Опять же, в курилку заходили не исключительно инженеры…
Вот и сейчас в курилке сидели трое слесарей, обсуждая несомненно важную для них проблему, причем совершенно не производственную. То есть в некотором смысле даже совсем непроизводственную, но институтские «власти» были в курсе и особо репрессий не устраивали, ведь понятно же, что люди развлекаются исключительно из любви к искусству. Ну, изобретали рабочие что-то «для дома, для семьи» — но уж лучше пусть делают это в нерабочее время и платят за истраченные материалы, чем будут делать то же, но в ущерб планам и из ворованных материалов. И разговор слесарей Евгения Михайловича не то, чтобы заинтересовал, но все же немного отвлек от размышлений о собственной никчемности:
— Ты, Петрович, точно задницей думал: трубу-то припаивать надо, а не просто в дырку вставлять. У тебя же внутри давление повышается и как раз вдоль штуцера и течет.
— А головой подумать? Бак-то в машине крутится… Течет у меня не вдоль штуцера, а по краям крышки — а ее-то приварить нельзя, иначе как открывать-то?
— Так крышка-то у тебя на резину посажена?
— Все равно течет: когда жена полный бак наваливает, то под резину всяко мыльная вода затекает. Хотя… да, проверить надо, может и у штуцера тоже подтекает…
Судя по всему, мужики обсуждали какое-то улучшение стиральной машины, но в голове Евгения Михайловича они наложились на все тот же чертеж… а ведь если считать, что получится не «нечаянная» течь, а место для отбора продукта…
Спустя две недели в лаборатории был получен первый «результат», который можно было «пощупать руками». Правда и щупать было почти нечего, но почему-то Валерия Федоровича результат так порадовал, что он немедленно примчался в институт.
— Жень, ты хоть представляешь, что ты наделал?
— Представляю. Получить обогащение в одну сотую — это, мне кажется, не стоит тех затрат, которые мы уже провели. Если переводить всё это в рабочее время, то, по сути, все эти безумные пляски с бубном позволят нам продлить сессию примерно на шесть часов в год — и вы считаете это достижением?
— Жень, ты хоть и гениальный инженер, но тупой. Правда тупой лишь потому, что пять лет без отпуска работаешь и устал как собака. Так что приказываю тебе валить в отпуск и наслаждаться видами природы. Южного берега Крыма, например. И там, лежа на берегу моря, можешь со скуки посчитать, какое обогащение даст каскад из твоих машиной, если их поставить, скажем, двести штук одну за другой.