Ее раскатистый голос эхом разнесся по лагерю.
— Услышь меня, ибо я ее Верховная речица, и я говорю ее голосом.
Нет. Нет, нет…
Рекош уперся ногами в землю, вырываясь из хватки Улкари и самцов, его сердца колотились так же громко, как голос Верховной речицы. Веревка на запястьях все еще держалась.
Одетые самцы вернулись, каждый неся грубую глиняную чашу, в которой мерцали сине-зеленые языки пламени.
Во имя глаз Восьмерки, нет!
Улкари хмыкнула, когда Рекош дернулся вперед на пядь. Самцы позади навалились на его руки всем своим весом.
— Единственная настоящая сила заключается в действии! — крикнула Оганкай. — В питании корней джунглей кровью. Единственной истинной силой обладают завоеватели. И величайшая из завоевателей — Зурваши, единственная истинная королева! Наша королева из пепла и костей, которая восстанет и снова завоюет эти земли!
Еще один узел Ахмьи ослаблен, и ее лодыжки разъехались на ширину пальца.
Оганкай бросилась к человеку.
— Нет! — все внутри Рекоша сжалось от холодного, разрушительного давления.
Рука Оганкай сомкнулась на платье Ахмьи. Она оторвала человека от земли и швырнула в яму.
Ахмья закричала.
Рекош взревел и рванулся вперед, увлекая за собой своих пленителей. Он чувствовал звук в груди, в горле, раздирающий и царапающий, но он ничего не мог расслышать за эхом крика своих сердец.
Он должен добраться до своей пары. Должен прорваться сквозь этих вриксов, независимо от того, сколько их, независимо от того, сколько крови ему придется пролить.
На краю ямы двое самцов вылили из своих чаш горящий сок шиповника на хворост.
ГЛАВА 27
Ахмья застонала и дернула плечами, чтобы ослабить давление особенно заостренной палки под собой. Приземлившись, она поцарапалась во многих местах, но, к счастью, не пострадала от чего-то худшего.
Некоторые ветки сломались под ней при ударе, но многие были достаточно свежими, чтобы образовать упругий слой, смягчивший падение. Это мелочь, но она воспользуется любой удачей, которая ей выпадет прямо сейчас.
Рев Рекоша был звериным, полным ярости, тоски и страха, которые проникли в Ахмью до самых глубин души. Слышать его голос таким грубым и неровным разбивало ей сердце.
Если бы не она, он мог бы сражаться. Мог бы убежать. Мог бы быть свободным.
Она подняла голову, и ее глаза расширились, когда ледяной ужас охватил ее, более холодный и пронизывающий, чем самый свирепый зимний ветер.
Дым клубился от дерева у дальней стены ямы, превращая вриксов, стоящих на краю, в огромных, нависающих теневых существ. Демоны из самого мрачного кошмара. Первые языки пламени распространились вверх, на часть хвороста, меняя цвет с сине-зеленого на оранжевый.
Вот сейчас было самое подходящее время для ругани. Было так много слов, которые она могла бы произнести в этот момент, так много проклятий, но на ум пришло только одно.
— Блядь, блядь, блядь, блядь.
Ахмья лихорадочно огляделась вокруг. Она была почти в центре большой ямы, заполненной дровами для костра. Но среди этих веток торчали куски почерневших костей. Несомненно, останки предыдущих подношений.
Одна из этих костей была поблизости. Возможно, ребро какого-то крупного зверя, хотя не имело значения, что это было и откуда взялось. Все, что имело значение, это то, что ее конец был расщеплен, оставив острый шип, торчащий прямо вверх. Если бы она приземлилась всего на несколько футов в ту сторону, эта кость пронзила бы ее.
Взгляд Ахмьи метнулся к скелетообразной святыне, стоящей по другую сторону ямы.
Она была там, когда Зурваши двинулась на Калдарак, преследуя Кетана. Она наблюдала, как Айви, такая маленькая, уступающая во всех отношениях, противостояла массивной, наводящей ужас королеве. И она наблюдала, как Айви, несмотря ни на что, не просто выжила в схватке, но и победила своего врага.
— На этот раз тебе тоже не победить, — прошептала Ахмья, шевеля ступнями и раздвигая их. Веревка была туго обвязана вокруг ботинок и не давала большой амплитуды движений, даже в обуви, но ее усилия по развязыванию узла привели к некоторому ослаблению.
— Как раз тогда, когда я хочу снять эти чертовы штуки…
Дым становился все гуще, а пламя подбиралось все ближе.
Сердце бешено колотилось, но она боролась с желанием запаниковать, боролась с инстинктивным желанием брыкаться как можно сильнее. Используя доступные ей движения, чтобы подползти к выступающей кости, она намеренно натягивала веревку, чередуя движения ступней.
Наконец веревка ослабла настолько, что она смогла высвободить ноги из ботинок.
— Да! — Быстро расставив ноги, она, насколько могла, уперлась ступнями в ветки, села и наклонилась вперед, подняв руки, чтобы вслепую нащупать зазубренную кость.
Она уловила сквозь дым лишь мимолетные проблески темной фигуры борющегося Рекоша. Его глаза горели жарче и ярче, чем огонь, и она почти чувствовала, как он приближается, сражаясь за каждый дюйм. По меньшей мере три врикса удерживали его, включая самку по имени Улкари.
Ее руку пронзила боль, когда раздробленная кость порезала ладонь. Ахмья сжала губы, сдерживая крик, и выпрямила руки.
Дым растекался по яме. Он щипал глаза, вызывая слезы, и подступал к горлу. Ахмья изо всех сил старалась подавить кашель, она не могла допустить излишнюю тряску плечей. Прищурившись, она зацепила запястья за кость и потянула их вверх. Острие заскрежетало по веревке.
— Проклятье на ваши глаза, держите его! — крикнула Улкари.
Гордость вспыхнула в груди Ахмьи из-за того, что ее пара затеял такую драку, но ее гордость не могла помочь ему. Без какого-либо отвлечения внимания он был бы побежден.
Убит.
Сердце Ахмьи учащенно забилось, и страх зародился в животе.
Нет. Я не позволю этому случиться.
Тепло окутало ее ступни и поползло вверх по ногам. Пламя росло, распространялось, ища ее… Ледяной страх скрутил сердце. Ее вдохи участились, каждый сопровождался жгучим зудом, который угрожал приступом кашля.
Но она старалась двигаться руками как можно плавнее. Вниз и вверх, каждый раз цепляясь нитями. Несмотря на приближающееся потрескивание пламени, хлопки загорающихся пузырьков сока и острую боль от кости, царапающей кожу, Ахмья продолжала двигаться, подгоняемая продолжающимся ревом Рекоша. Мало-помалу она почувствовала, как рвутся нити.
Никто другой не предоставит ему такую возможность.
Больше никто не может помочь.
Огонь взметнулся к ее ноге. Она вскрикнула и отдернула ногу от обжигающего жара, а руки соскользнули. Осколок кости разорвал веревку и вонзился ей в предплечье, вырвав еще один мучительный крик из ее уст.
У тебя нет времени, Ахмья. У Рекоша тоже.
Сжав губы и подавив крик, Ахмья подтянулась на руках. Она почувствовала каждый миллиметр осколка кости, когда он выскользнул из ее плоти. Вместе с болью пришло странно яркое ощущение собственной крови, теплой и влажной, стекающей по руке.
Стиснув зубы, она развела руки в стороны, пошевелив запястьями, чтобы натянуть перетертую веревку.
Когда путы, наконец, ослабли и упали с запястий, Ахмья чуть не обмякла от облегчения. У нее болело все, глаза слезились, из носа текло, а легкие горели. Кожу покрывал пот, который обжигал из-за постоянно усиливающейся жары. Голова начала кружиться от дыма.
Было бы так легко лечь, закрыть глаза и уснуть.
Я нужна Рекошу. И если он сможет сбежать, чтобы предупредить остальных…
Вытянув руки перед собой, Ахмья схватила ботинки. Она сорвала с них шелковую веревку, прежде чем поспешно натянуть их и отвернуться от Рекоша, который оставался скрытым дымом.