Смогу ли я до него достучаться?
Я решаюсь взглянуть на Лиама, и он смотрит на меня с удивлением. Интересно, знает ли он эту песню? Или, возможно, он просто ошеломлен тем, что я играю после того, как сидела здесь и отказывалась в течение последних трех недель.
Мелодия легко воспроизводится в моей мышечной памяти, хотя прошли годы с тех пор, как я играла. Руки помнят, а сердце знает клавиши.
Когда я снова закрываю глаза, меня встречает сердитое лицо моей матери, ее неразбавленная ненависть ко мне смотрит прямо в мою душу. Ее мрачное лицо с отвращением морщит нос и пробирает до костей, вселяя страх в мои вены. Синяки, которые она оставила на мне, никогда не заживут в моей памяти. Никогда.
Недостаточно хороша.
Всегда недостаточно хороша.
Я прекращаю играть на середине песни, опускаю руки на колени и резко встаю, обрывая мелодию, потому что не хочу снова переживать одни из худших периодов своей жизни.
Это очень больно. Проще оставить кости в могиле нетронутыми.
Джерико подзывает следующего человека, не встречаясь со мной взглядом. Когда я прохожу мимо него, он бормочет:
— Хорошая работа сегодня, Колдфокс. Это большой прогресс.
Мне удается улыбнуться ему, прежде чем сесть на свое место. Лиам смотрит на меня. Отдаленный страх в его глазах исчез, уступив место благоговению.
— Это было прекрасно, Уинн.
Мои плечи опускаются. Это было красиво, но не изнутри. Музыка прекрасна, но хаос, который она вызывает, разрушает мой разум, словно яд, проникающий в то, что осталось от моей оболочки.
Я пожимаю плечами.
Он хватает меня за подбородок и заставляет встретиться с ним взглядом, и я неохотно это делаю.
— Можешь научить меня играть эту песню?
Я поднимаю бровь, но отчаянно хочу знать:
— Почему?
Его голубые глаза впиваются в меня, как самый холодный дождь.
— Потому что это выглядело так болезненно, а я хочу избавить тебя от этой боли. Мы можем создать для тебя лучшие воспоминания, чтобы ты могла их воспроизводить, как думаешь?
Улыбка кривит мои губы, и я киваю.
— Я бы очень этого хотела.
— Тогда это свидание.
Он обхватывает рукой мой стул, и когда он это делает, я вижу красные бинты под его рубашкой.
От вида его крови меня тошнит. Когда он это сделал? Ему было лучше…По крайней мере, я так думала.
Но он, наверное, удивляется, почему я хочу умереть, и я уверена, что ему тоже грустно от этого.
Может быть, мы сможем вылечить друг друга.
Разве это не было бы замечательно…
Лиам грустно улыбается мне и шепчет:
— Это всего лишь небольшой порез, Уинн. Не расстраивайся так. Я пытался не делать этого…но я…
Я жестоко улыбаюсь ему в ответ, потому что как он посмел сказать мне что-то такое пренебрежительное о своей болезни.
— Я просто хочу умереть, Лиам. Не будь таким мрачным.
Он хихикает — возможно, потому, что это совсем не смешно.
— Это справедливо. Но если тебя не будет, кто меня вылечит?
Он с интересом поднимает бровь. От взгляда его темных глаз у меня мурашки по коже. Он такой красивый, что мне больно, такой сломленный, что это ужасно.
Я хочу, чтобы он всегда так на меня смотрел. С теплом и нуждой, я действительно являюсь его лекарством.
Джерико бросает на нас неодобрительный взгляд и шикает, когда следующий участник сеанса садится за пианино.
Я скрещиваю руки на груди, потирая кольцо с ониксом между пальцами и стараясь не смотреть на Лиама. Закрываю глаза, пытаясь мысленно подготовиться к встрече с Лэнстоном сегодня вечером.
Ониксовые кольца связывают нас вместе. Лиама, Лэнстона и меня. Не могу не задаться вопросом, кому они принадлежали раньше. Может, Монике? Почему они оставили их там, в поле? Чье кольцо у меня?
Я не уверена, что мы когда-нибудь узнаем. Иногда интересно гадать.
Когда наш сеанс заканчивается, Джерико стучит по папке, чтобы привлечь наше внимание, прежде чем мы все разойдемся. Такое ощущение, будто я снова в колледже, и как бы это ни было ностальгично, я совсем по нему не скучаю. Здесь намного, намного лучше. Я не довожу себя до сердечного приступа из-за какого-то глупого экзамена.
— Ладно, все, пожалуйста, помните, что в пятницу на следующей неделе мы едем в город на Осенний фестиваль. Небольшое праздничное веселье может быть поучительным и вдохновляющим. Будет холодно, так что одевайтесь теплее, и я знаю, что мы все здесь взрослые, но мы настаиваем, чтобы вы сплотились, потому что… ну…
— Потому что мы не в своем уме, — замечает Поппи с ехидной улыбкой.
Джерико хмурится на нее, но кивает.
— Да… Для вашей общей безопасности, в любом случае. Всем хороших выходных. Увидимся в понедельник утром, рано утром.
Лиам закатывает глаза, глядя на психолога-консультанта, а затем его внимание переключается на меня.
— Будешь моей приятельницей3?
Я пожимаю плечами и прохожу мимо него, чтобы он не увидел волнение, которое расцветает на моих щеках.
— А кто же еще будет? — Смеюсь. Он идет за мной и замедляет шаг, когда догоняет меня. — Пожалуйста, скажи мне, что мы запланировали что-то на выходные, кроме страшных историй в комнате Лэнстона.
Лиам сегодня впервые улыбается, и я рада этому, хотя он часто настороженно оглядывается через плечи, будто видит, как Кросби маячит в коридоре.
— Лэнстон хочет сделать татуировку на этих выходных. Хочешь присоединиться к нам?
Я поднимаю бровь.
— Серьезно? Что он будет делать? Странно, что он мне об этом не сказал.
Думаю, между нами тремя все еще есть вещи, которые мы не можем разделить.
— Это сюрприз. — Он толкает меня локтем. — Просто присоединяйся к нам, увидишь.
— Ладно. Было бы хорошо ненадолго выбраться из этого места.
Я смотрю в окна, пока мы идем по коридору. Прошло всего три недели, но я чувствую, что больше не принадлежу к реальному миру. Я не хочу возвращаться.
Думаю о Джеймсе, о том, сколько он, наверное, платит за то, что я живу в таком месте. Надеюсь, я не трачу его время и деньги впустую. Единственное, чего я хочу — это выздороветь, и с Лэнстоном и Лиамом, кажется, мне это удастся.
Мне нужно перезвонить Джеймсу; мы часто переписываемся, но сегодня я не ответила ему после его утреннего сообщения.
Что напоминает мне:
— Сколько стоит эта реабилитация?
Глаза Лиама расширяются, и он смотрит на меня так, как будто я шучу с ним.
— Ты действительно не знаешь?
Я непонимающе смотрю на него.
— Блять. Ну, в месяц это около шести тысяч долларов, в зависимости от тяжести состояния пациента.
У меня подкашиваются ноги, и я останавливаюсь перед нашей дверью.
Смотрю на Лиама, а он смотрит на меня так, будто не знает, что сказать.
— Извини, я подумала, ты сказал шесть тысяч.
Качаю головой и смеюсь.
Он хмурится все сильнее, как и я, когда реальность охватывает меня.
— Да.
Не может быть, блять.
Нет, я собираю вещи прямо сейчас.
Как Джеймс смог себе это позволить? Почему он думал, что я позволю ему заплатить?
Меня охватывает чувство вины и начинается паника. Мне нужно собрать вещи и выселиться — три недели, прошло три проклятых недели, а это уже больше пяти тысяч долларов.
— Уинн, что ты делаешь?
— Я не могу остаться. Мой брат платит за все это, и я не могу так с ним поступить, — рассеянно бормочу я, убирая содержимое ящика тумбочки в сумку. — Он — все, что у меня осталось, а я для него такая гребаная обуза. Я не знала, что это так дорого… Надо было спросить его.
Слезы затуманивают мое зрение, когда я открываю дверцу шкафа и начинаю хватать свитера с вешалок.
Лиам хватает меня за руку, а когда я пытаюсь вырваться, он крепко сжимает ее.
— Отпусти меня! — кричу я, находясь в нескольких сантиметрах от его лица, переполненная эмоциями, бушующими во мне.