- Кроме критики Барселонского, - произнес наконец Варягов. - Нельзя так резко писать о Барселонском.
- Почему? Объясните, пожалуйста? - коротко попросил Еременко.
- Это художник с международным именем, и мы не можем позволить какой бы то ни было критики в его адрес.
- Даже если он того заслужил? - перебил Еременко.
- Он этого не заслуживает, - категорически заметил Варягов.
- Тогда скажите, пожалуйста, как нужно расценивать недавнее ревизионистское выступление Барселонского за границей?
- Это его личное мнение. Человек он беспартийный, несколько своеобразный по характеру. Мы не можем не считаться с мнением прогрессивной общественности за рубежом. А там его знают и высоко ценят.
- А я полагал, что в первую очередь надо считаться с мнением своего народа, который не понимает, не принимает и вовсе не ценит Барселонского, - сказал Еременко, чувствуя, что все в нем начинает восставать и против Варягова.
- В данном случае вы неправы, - очень спокойно возразил Варягов, и ни один мускул не дрогнул на его грубо-нагом остроносом лице. - Наш народ, во всяком случае передовая часть его, любит Барселонского. Согласен, есть и такие, которые не понимают его творчества. Но их надо воспитывать, поднимать. Придет время - и те поймут.
- Через сто лет? - иронически вставил Еременко.
- Настоящее искусство не стареет.
- Безусловно. Но ведь и современники прекрасно понимали Рафаэля.
- Кто знает, - миролюбиво усомнился Варягов, -быть может, наиболее отсталые в культурном отношении оставались и тогда равнодушны к Сикстинской Мадонне. - И другим тоном, уже не допускающим возражений, заключил: - Я считаю, что вам надо изъять из статьи все, что касается Барселонского, затем - некоторые резкости в адрес наших отдельных критиков. Все это не нужно. -Варягов поморщился, тонкие пальцы зашевелились, забегали по столу и уцепились за карандаш. - Получается критиканство вместо делового разговора. - Зачем это вам? Исправьте статью и несите в «Советскую культуру». Я думаю, что они напечатают ее. Уверен, что напечатают. Если хотите, я позвоню.
Еременко понял, что спорить здесь бесполезно. Он лишь сказал:
- Благодарю вас, но с такими поправками я не согласен.
И ушел.
* * *
Дышать Владимиру было тяжело. Ему казалось, что он куда-то проваливается, ноги и руки стыли, деревенел язык, слабость обессилила все тело. Только сознание оставалось светлым, и он этим сознанием старался сохранить, насколько это было возможно, спокойствие, понимая, что именно душевный покой сейчас для него самое лучшее лекарство. Лишь однажды мозг его пронзила страшная мысль: а может, это конец, может, с ним делается то самое, что принято называть инфарктом? Он хотел было сказать Люсе о чем-то очень важном. Да, о незаконченных картинах «Русская весна» и «Рождение человека»: пусть попросит Петю и Пашу - они допишут. Но посмотрел на Люсю, на ее большие, испуганные, блестящие от слез глаза, и понял, что подобная просьба сейчас принесет ей еще большие страдания, и как знать - выдержит ли она? Сказать бы ей что-либо ободряющее, но язык почти не повиновался, и он только взглядом пригласил ее, суетящуюся с холодными компрессами, сесть подле него. Она положила мокрое про -хладное полотенце ему на грудь, а руку свою, влажную и тоже холодную от воды, - на лоб - рука ее успокаивала.
Врач-терапевт, пожилая женщина, приехавшая к Машкову по вызову, была чем-то недовольна. Она делала все небрежно, эта работа ей осточертела, и только «служба» заставляет ее ездить к больным, из которых добрая половина совсем не находится в том состоянии, когда нужно вызывать неотложную помощь. Нехотя проверила пульс, посмотрела на Люсю подозрительным взглядом, в котором промелькнуло нечто осуждающее, и бесцеремонно спросила:
- Поскандалили?
- Это как так? - опешила Люся.
- Волнения из-за чего произошли? Случилось что-нибудь?
- Ах, вон оно что, - обозлилась Люся. - Волнения, доктор, к вашему сведению, бывают не только в результате семейных скандалов.
А недружелюбно настроенный врач уже командовала:
- Грелки на ноги и на руки. Выпейте капли. Вот рецепт, будете принимать по три раза в день. Не получшает - обратитесь к лечащему врачу. Сделайте электрокардиограмму. Сердце у вас неважное. И нервы никуда не годятся. Как расстроенная гитара, - при этих словах впервые улыбнулась. - Серьезной опасности пока не вижу. Особенно волноваться нечего. Всего хорошего.
И уехала. Из всего запомнилось одно, удивившее Владимира, - сердце неважное. С каких это пор? Еще два-три года тому назад врач говорил ему: «Ну, батенька, сердце у вас - дай бог каждому». Вот уж действительно - сердце не камень. Впрочем, и камни подвластны времени и другим разрушительным силам. И все-таки женщина-врач из «скорой помощи» не понравилась. «План выполняет, что ли?» - неприязненно думалось о ней.