Дома Еременко побрился, подтянулся весь внешне и внутренне. Первые два слова сами легли на бумагу:
«Дорогие товарищи!»
А дальше не знал, как продолжать. Слишком много мыслей собралось в голове. Они сбились в толпу и все лезли вперед, мешая друг другу.
«У каждого народа, большого или малого, есть своя душа, свой национальный характер, как и у каждого чело -века. Искусству каждого народа присущи свои национальные черты, в которых и кроется его интернациональная сущность. Пушкин мог выйти только из русского народа, так же как Тарас Шевченко - из украинского; Адам Мицкевич не мог быть китайцем, а Лу Синь - англичанином, Тагор не мог быть немцем, а Шекспир - японцем. Нас пленяют и очаровывают индийские мотивы и в литературе, в музыке, и в живописи. Но попробуйте их “офранцузить” или “онемечить” - и исчезнет самое главное - душа данного народа. Разговоры космополитов об «общечеловеческом» едином искусстве - не просто чепуха, это попытка унифицировать, убить искусства: Барселонские пытаются собственноручно “делать” искусство для всех народов. Они думают, что в состоянии выразить душу любого народа, и занимаются подделками. Иногда эти подделки, выхваляемые критикой и Варяговым, бывают более или менее удачными и вводят в заблуждение легковерных. Но народ не пользуется этими фальшивками и выбрасывает их на мусорную свалку
Мы любим индийские песни и фильмы, мы видим в них индийский народ, его душу, его нравы и быт. Но мы не станем петь свои песни на индийский лад, не станем делать свои фильмы по-индийски. Хотя... хотя о наших фильмах лучше молчать. Некоторые кинокартины, поставленные в Москве, Алма-Ате, Минске, Киеве и в столицах других наших союзных республик часто ничем друг от друга не отличаются, так как делают их одни и те же люди.
Мы не навязываем своих форм культуры никакому народу. Мы за культуру национальную по форме и социалистическую по содержанию. Как это глубоко и верно! Как справедливо и дальновидно! Национальные культуры обогащаются новым социалистическим содержанием, и расцвет их возможен только на национальной основе. Придет время, «когда народы распри позабыв, в великую семью соединятся» и, очевидно будут разговаривать на каком-то одном языке, но и в той будущей культуре навечно сохранятся национальные оттенки...»
Строки торопливо ложились на бумагу, еле успевая за скачущими галопом мыслями. Он приводил факты и примеры (не забыл и Алексея Щербакова), называл имена халтурщиков и дельцов, разоблачал их приемы и махинации.
«Не позволяйте всяким проходимцам плевать в душу нашего народа». Этими словами Еременко закончил свое письмо. Запечатал в большой белый конверт и написал адрес «В ЦК КПСС».
Он уже не чувствовал себя надломленным и одиноким.
В усталой и вялой памяти вереницей понеслись воспоминания о недолгой и трудной жизни, обо всем прожитом за сорок лет: детские годы беспризорного, голодного скитания по грязным, неуютным вокзалам, казалось, уже позабытые, теперь встали и приблизились так, что их можно было разглядеть, как свои руки. И суровые картины великой войны. Эти картины висели на стенах его комнаты. Они писаны кровью его сердца, и теперь, когда он окинул их взглядом, ему почудилось, что изображенные на полотнах опаленные в боях солдаты зашевелились и повернули на него свои взгляды, полные укора...
Еременко вздрогнул: в парадном звонили. Кто бы это мог быть?
- Отворяйте, не заперто! - раздраженно крикнул он. В прихожей послышались мягкие, скользящие шаги, потом слабый шорох: кто-то раздевался.
Еременко ждал. Он как сидел на стуле, так и продолжал сидеть, точно прикованный, повернувшись вполуоборот к двери. «Кто же, кто? Кому еще я понадобился?» Наконец дверь осторожно отворилась, и в комнату вкатился Николай Николаевич Пчелкин.
Еще не поздоровавшись, он оценивающе осмотрел стены, увешанные картинами и этюдами, бросил критический взгляд на дешевую люстру и уж после этого, приняв внушительную осанку, сказал, протягивая руку:
- Неуютно, дорогой, живешь, нескладно. Так нельзя.
- Хорошо, больше не буду, - серьезно сказал Еременко.
Неожиданный визит Пчелкина разжег в нем любопытство. «Зачем пришел?»
- Необщительный ты человек, замкнутый, - снова заговорил Пчелкин после паузы. - Зачем людей чураешься? Чего тебе от друзей прятаться?