- Там ему будет поуютней и надежней. А в Берлине... Знаешь, история - она дама непредсказуемая. А Косыгин - человек мудрый. Вперед смотрит, в перспективу.
Не знаю, по какой причине, но идея Косыгина не получила поддержки. А жаль. Реплика Вучетича о непредсказуемой даме оказалась пророческой. В 50-летие Победы на Поклонной горе был воздвигнут шампур с куском баранины - таким он смотрится на расстоянии. Заурядный скульптор Зураб Церетели, автор нелепой башни у Тишинского рынка, не превзошел самого себя. Возможно, такой монумент был уместен в какой-нибудь шашлычной стране, но Москву он не украсил и подвиг Советской Армии не прославил.
...Все чаще напоминало о себе больное сердце, Евгений Викторович не давал ему покоя - он вынашивал замысел мемориала на Прохоровском поле.
- Каким он видится тебе? - спросил меня однажды Вучетич.
- Там столкнулись две стальные армады: фашистские «тигры» и наши. Я бы делал его в виде аллегории: на танковой броне в смертельной схватке Человек - наш советский солдат, и зверь-тигр с железными клыками и когтями, - фантазировал я.
- Витязь в тигровой шкуре, - иронически улыбнулся он. И уже серьезно: - Чепуха, не годится. Тут надо что-то реальное и грандиозное. Две стальные лавины - это идея. Но именно стальные: танки, орудия, самолеты столкнулись, вздыбились, образуя своеобразную арку над шоссейной магистралью. Притом одна сторона-лавина уже надломилась, трещит по швам.
- Это похоже на то, что говорил Ворошилов при обсуждении берлинского проекта, - съязвил я.
- Неважно, что он говорил. Важно, как сделать.
Он сделал эскиз - грандиозное творение. Оно потребовало бы больших, прямо скажу, непомерных затрат.
В 1964 году вышел в свет мой роман-памфлет «Тля» с предисловием художника А. Лактионова. В сионистской прессе поднялся невероятный вой и визг. Четырнадцать разгромных статей. «Доброхоты» советовали Лактионову спасать свою честь. И вот в «Литгазете» в конце номера появилось письмо в редакцию А. Лактионова, в котором он отрекался от своего предисловия. К «Тле» Вучетич отнесся отрицательно: он нашел в романе антисемитские нотки. Письмо Лактионова в «Литературке» его возмутило. Он язвил меня:
- Ну, так кто оказался прав в отношении Лактионова? Я тебе говорил, что он подонок, а ты что говорил? «Хороший художник». Так тебе и надо. Может наконец поумнеешь.
На этом наши пути разошлись.
Вскоре Вучетич снова лег в больницу. На этот раз состояние его было очень серьезным. Но как только дело по -шло на улучшение, он позвонил моему фронтовому другу-пограничнику народному художнику Павлу Судакову и попросил написать три этюда со своей «Сторожки» и принести ему в больницу. Павел Федорович - человек обязательный, он высоко ценил талант Вучетича, дорожил его дружбой и незамедлительно исполнил просьбу больного ваятеля. В больничной палате они беседовали больше часа. Евгений Викторович изложил Судакову план своего замысла о мемориале на Прохоровском поле - прикованный к кровати, он продолжал мысленно творить.
- А не пора ли тебе остепениться? - сказал Павел Федорович. - Ты много сделал. Дай Бог каждому. Силы-то уходят.
- Не могу я, Паша, без дела. Пойми меня - не могу.
- Ну и хорошо, займись малыми формами, делай камерные скульптуры, лепи обнаженных женщин, как Роден и Эрзя.
Когда Судаков уходил, Вучетич вдруг остановил его вопросом:
- А как там Иван? - Это обо мне. - Встречаетесь?
- Видимся часто. Ничего - пишет, - ответил Павел Федорович.
- Значит, выстоял, не сломался, - как бы про себя произнес Вучетич.
Нет, неистовый характер великого мастера не позволил Вучетичу принять советы Павла Судакова. Да и сил уже не хватало. Свои грандиозные замыслы он унес с собой в могилу. Ему не довелось дожить до позорного времени горбачевской «перестройки» и ельцинских «реформ», когда его идейные противники-вандалы крушили памятники, а бездарное эмигрантское отребье возвращалось в Россию в лавровых венках гениев. И кто знает: уцелеет ли в берлинском Трептов-парке величественное творение Евгения Викторовича - его первый стремительный взлет. Не постигнет ли его судьба волгодонского Сталина и столичного Дзержинского. Может, прав был Алексей Николаевич Косыгин, предлагавший повторить в Москве монумент солдата-победителя. Пусть было бы два одинаковых экземпляра: один в непобежденной Москве, другой в поверженном Берлине. И как бы ни обернулась судьба России, в музеях ее городов на века сохранятся образы советских людей, отлитые в бронзе, вырубленные в граните и мраморе, изваянные твердой рукой великого, неистового художника XX века, пламенного патриота нашего многострадального и героического Отечества. И Родина-мать, советская богиня Победы, вознесенная на Мамаевом кургане, будет напоминать потомкам о величии духа их славных предков, служить им примером гражданского долга, мужества и геройства, путеводной звездой.