Все тут было живописно, солнечно, все запоминалось и пришлось по душе Владимиру. А вот у Юлиных он был дважды, но, спроси его про их дачный участок, и он ничего бы не мог сказать.
Вышла Таня, полная, большеглазая, с длинными толстыми косами. Подошла к Владимиру и сказала с улыбкой:
- А я на вас обижена...
Голос мягкий, и вся она - воплощение спокойствия и доброты.
- Чем я, Танечка, провинился перед вами?
- Не могли раньше-то приехать? Тоже, друг называется.
- Это ему не простится, - поддержал Павел жену с деланно-грозным видом. - Вот сядем за стол и припомним ему!
Таня ушла хлопотать о закусках. Друзья сели на скамейке под березами-близнецами.
- Ты как нас нашел? - спросил Павел.
- Борис показал...
- Ты был у него? - Широкое лицо Павла нахмурилось, глаза потемнели.
- Вы что, поссорились? - насторожился Владимир.
- Просто выяснили отношения, - ответил Павел. - Борис оказался тем золотом, которое и в воде не тонет... - Петр в подтверждение молча покачивал головой.
- Перед свадьбой я имел удовольствие познакомиться с его отцом, - с нарастающим возмущением продолжал Павел. - Видал это мурло? Ну вот. Танечка целый месяц гонялась за шифоньером и книжным шкафом и все не могла достать. Однажды в магазине какой-то тип шепнул ей: «Вам шифоньер? Двести рублей, и все будет». Таня возмутилась, конечно, а потом видит, привезли прекрасную венгерскую мебель. Эх, думает, черт с ним! Уплатила тому типу двести рублей, он ей чек, она в кассу. Прибегает ко мне, рассказывает: «Купила две вещи, пойдем перевезем». Тут как раз и Борис был. «В каком магазине?» - спрашивает. Таня назвала адрес, и Борис почему-то сильно смутился. Ну, я не придал этому значения. Приехали мы с Таней в магазин, слышим, называют фамилию директора - Марк Викторович Юлин. Я подошел к нему и, еле сдерживаясь, спрашиваю: «Вы отец Бориса?» - «Да, - говорит, - а в чем дело?» - «Просто, - говорю, - хотел познакомиться. Я - художник Окунев. Благодарю вас за услугу». Думаете, смутился? Ничего подобного! Принял как должное и глазом не моргнул. Вот вам тип нового спекулянта!
Павел поднялся, шумно сплюнул и ушел помогать жене.
Петр стал рассказывать о «салоне» у Иванова-Петренки. По его словам, тот вечер открыл ему глаза.
Из кустов выпорхнул ловкий веселый Карен. В каждой руке - по две бутылки. Он запыхался, должно быть, бежал в гору. На матово-бледном лице, оттененном черными усиками, сияло задорное легкомыслие. Голос его звенел:
- Не жизнь, а подмосковная сказка! - Но, увидев серьезные хмурые лица друзей, переменил тон: - Стряслось что-нибудь?
Владимир поднялся, обнял его, сказал со вздохом:
- Не все же сказки, Каренчик, есть и суровые были. Впрочем, и сказки бывают жуткими, но пугают они только детей. У взрослых страх - дело субъективное... Ну, как ты живешь, Карен?
- Скучно и жалко.
- Скучно - я понимаю... А жалко почему? Кого жалко?
- Себя, Володька. И на кой черт я пошел в этот квартет на должность проказницы мартышки!
- Ничего, терпи. Зато лауреата получишь, - добродушно подначивал Владимир. Карен криво ухмыльнулся, и эта ухмылка была похожа на то, словно человек проглотил какой-то горький комок.
От дома к ручью с большой салатницей в руках торжественно спускался Павел. Его низкий раскатистый бас звал ребят к столу.
Сели. Помолчали. Еременко снова заговорил о наболевшем:
- Уже раздаются голоса: к черту батальную живопись, к черту искусство, которое воспитывает патриотизм! Да здравствуют общечеловеческие страсти!
- Да! А ты Петину статью читал? - спросил Павел.
- Петину статью? О чем? Где?
- Э-э-э, дорогой товарищ! Главного ты еще не знаешь! - воскликнул Карен.
Павел и Владимир одновременно посмотрели на Еременку: один - торжествующе, другой - вопросительно. А Карен продолжал, лукаво сверкая своими черными быстрыми глазами:
- В «Красной звезде» о батальной живописи, вернее - о тех, кто пытался ее заживо похоронить.
- Статью или живопись? - спросил Владимир.
- И то и другое, - с улыбкой вставил Еременко.
- Да где же мне читать: в деревне «Красную звезду» не выписывают.
- Эх ты, темнота! - протянул Карен, дружески обнимая Владимира. - Да он, можно сказать, нанес первый удар по «салону» Осипа Давыдовича.
- Не столько по «салону», сколько по себе, - возразил Павел. - Статья - бумеранг.