- Ну как же, в Киевском музее! Так и называется: «Мародеры», - подсказал Петр. - Но там на поле боя турки обирают трупы русских воинов. И как написано! Там мародеры внешне, как люди, без малейшего намека на карикатуру. Они делают хладнокровно свое обычное гнусное дело.
- Значит, эти «Мародеры» неоригинальны, - заметил Карен и спросил: - Ну, а что же у Барселонского нового, своего?
- А этого тебе мало? - Владимир с усмешкой показал на пестрые пейзажи, акварельные портреты, каких-то хлыщей и модниц, зеленоволосых, фиолетовоносых и оранжевощеких. - Было бы лучше, если бы Лев Барселонский остался художником одной хорошей картины - «Счастье Марии Ткаченко», - которой здесь нет.
Две пожилые дамы обернулись в его сторону с презрением. Они как раз восхищались зеленоволосыми и оранжевощекими портретами. Окунев посоветовал Еременке:
- Говори, Петя, потише, не накликай гнев поклонниц, которые без ума от этих дырявых сараев, поваленных заборов и грязных луж.
- Вы что, серьезно? - спросил вдруг откуда-то появившийся Борис. - Изумительные полотна! Да кто ныне у нас так пишет? Чудесные пейзажи!
Пейзажей было хоть отбавляй, в разных вариантах: «После дождя», «Перед дождем», «Дождь прошел», «Утро», «Вечер», «Полдень».
- Попробуй докажи, что это утро, а не вечер, - заметил Машков, но Карен возразил ему:
- Ты слишком уж строг, Володя. Написано недурно, старик умеет... А что утро от вечера не отличишь, так ведь и у других...
Еременко перебил его:
- Поленовские пейзажи, например, вовсе не нуждаются в этикетках, а тут докажи, что это утро или полдень. И вообще, кому нужно такое искусство? Вон тем снобам?
Вокруг приятелей собралась порядочная толпа зрителей. Вдруг один из них, пробравшись поближе к Еременке, спросил:
- А, собственно, какое вы имеете право выступать от имени народа? Кто вас уполномочил?
Это был поэт Ефим Яковлев, завсегдатай «салона» Осипа Давыдовича Иванова-Петренки.
- А разве он выступает? - вмешался Окунев. - Он просто вслух говорит свое мнение. Вам обидно, что товарищ не разделяет ваших восторгов? - И повернулся к Яковлеву своей широкой спиной.
В толпе начинали гудеть: «Это безобразие!», «Хулиганство!»
А Лев Барселонский, торжественно-величавый, усталый, с воспаленными глазами и преувеличенным равнодушием на лице, стоял поблизости, беседовал с одним из своих приятелей и делал вид, что не слышит своих хулителей. Борис Юлин, косясь в сторону Барселонского, сказал друзьям:
- Нельзя ли потише... Лев Михайлович все слышит!
- Пусть! - возразил Владимир. - Тем лучше для него. А я не собираюсь ни от кого скрывать своих мнений. О любви и неприязни я прямо говорю.
- И давно ты таким стал? - Борис с вызывающей улыбкой наступал на Машкова.
- Представь себе, в этом году.
- Свои симпатии и антипатии вы можете высказывать дома, а здесь они никого не интересуют, - снова вмешался в разговор Ефим Яковлев.
- Вас-то, выходит, очень даже интересуют, - ответил Владимир.
Поблизости оказался академик Камышев.
- Здравствуйте, Михаил Герасимович! - кинулся к нему Юлин. - Вы, должно быть, слышали наш спор, рассудите, скажите свое мнение о новых работах почтенного Льва Михайловича.
- А зачем вам мое? Надо свое иметь! А что касается спора, то я голосую за спор. Мы очень мало спорим и еще меньше критикуем друг друга. - Старик встряхнул пышной, хорошо сохранившейся к семидесяти годам шевелюрой и, заметив Владимира, сказал в его сторону:
- Вот он замечательную картину из деревни привез. Прямо-таки кусок сегодняшней жизни. Надо выходить из мастерских на волю, на простор. Тогда меньше будет худосочных, парниковых выдумок.
Сказав это, Камышев красноречиво провел глазами по работам Барселонского и двинулся в следующий зал. Юлин поспешил за академиком.
Карен покачал головой, приговаривая:
- Видали, Борька-то петушком, петушком...
- Подлизывается. На это он мастер, - сказал Павел.
А Барселонский щедро раздаривал направо и налево
поклоны и покровительственные улыбки. Владимир нашел, что с его лица исчезла деланная усталость, в глазах блестели холодные и недоверчивые огоньки. Он, должно быть, понимал, что ожидаемого триумфа не получилось, но не хотел подавать вида, принимая как должное дежурные комплименты знакомых художников, литераторов и артистов. Владимира удивляло, как этот желчный, раздражительный старик может так спокойно и весело держать себя, когда всем ясно, что работы его не нравятся публике.
- Великий артист, этот Лев, - сказал он Окуневу. Павел не понял его слов и возразил: