- Сильно. - Подумала и добавила: - И страшно. - Это было первое впечатление, и слова эти сорвались как-то сами собой. А в душе рождался вопрос: зачем все это? Но она не решилась произнести его вслух, а спросила по-другому:
- Боря, к чему столько ужаса? - Голос ее дрожал. Он ответил спокойно, сдержанно:
- Я хочу потрясти зрителя. Пусть не проходит равнодушным мимо моей картины.
- Потрясти? - переспросила Люся. - А зачем, Боря? -Она подняла на него глаза, ласковые, блестящие. Нет, она не хотела его обидеть, и он понял это, но еле сдержал раздражение.
- Когда я писал, я не спрашивал себя зачем. Я просто выражал себя, свои чувства и настроения. Это исповедь, а не проповедь. Оставим, Люсенька, проповеди окуневым, еременкам и прочим агитаторам-моралистам.
Под «прочими» Люся легко угадывала Машкова. Но мысль об «исповеди» (как и сама картина) ей показалась неожиданной и оригинальной, и она сказала:
- Ты очень вырос как художник! Ты будешь иметь успех!
Вот этих слов он и ждал от нее. Теперь можно и похвастать. И сообщить, что Барселонский, Пчелкин и Тестов выдвигают его кандидатуру в члены-корреспонденты Академии художеств и что завтра он ожидает у себя в мастерской кинооператоров, а послезавтра его ждут в студии радиокомитета...
Люся не терпела хвастовства, но тут смолчала. Успех ее будущего мужа, оказывается, уже начался!
Борис подсел к ней, мягко, осторожно обнял ее за плечи и заговорил так ласково, как еще, кажется, никогда не говорил.
- Знаешь, Люся, тебе тоже надо выходить на большую дорогу. Ты станешь знаменитым критиком-искусствоведом. Я помогу тебе.
- Что ты, Боря! - Она густо покраснела. - Какие у меня данные. Я обыкновенная.
- Нет, в самом деле, - продолжал восторженно Борис, не обращая внимания на ее слова. - Мы тебе поможем. Я, Осип Давыдович, Семен Семенович.
С этими словами он встал, прошел к письменному столу, ключом открыл один ящик, извлек оттуда толстую пачку машинописных листов и, вернувшись, подал Люсе.
- Вот я написал статью, взгляни. - Люся взяла статью и принялась читать.
- По-моему, интересно, - сказала она, перевернув третью страницу. - Остро, смело. И написано увлекательно. Я не предполагала, что ты не только живописец, а еще и критик-публицист.
- Читай, читай, Люсенька, - мягко перебил он ее. -Мне Семен Семенович помог.
Дочитав, она сказала:
- Да, художник должен быть искренен в своем творчестве, иначе он не художник, а делец!
- Так ты считаешь, что статья прозвучит?
- О, еще как! Может и шуму наделать, дискуссию вызвать.
- Значит, одобряешь? Вот и отлично. Так пусть эта статья будет твоим первым крупным выступлением в большой печати, это я для тебя. Подписывай.
- Как так? - Она была поражена. - Я не понимаю...
- А чего ж тут понимать? Напиши вот в конце: «Людмила Лебедева», и в очередном номере одного из журналов статья увидит свет.
- Но ведь это же не моя статья!
- Считай ее моим свадебным подарком. А второй подарок - вот эта картина, - добавил он, кивая на «Катастрофу».
Голос у Бориса необычайно нежный, взгляд вкрадчивый. А у Люси в глазах растерянность.
- Странный подарок, - проговорила она и вспомнила вдруг разговор с отцом.
- Неужели это хуже, чем флакон духов? - смеясь, спросил Борис.
- Нет, Боря, этим шутить нельзя, - насторожилась она. - Почему бы тебе самому не подписать статью?
- Видишь ли, дорогая, мне неловко. Кое-что тут сказано и о моем творчестве, а это, знаешь...
- Но в этом смысле мне тем более неловко, скажут -невеста рекламирует своего будущего мужа...
- Чепуха! Никто тебе ничего не скажет! - Люсе очень не хотелось отказывать Борису.
- Знаешь что, Боренька, - вздохнув сказала она, - ты дай мне статью домой, я ее еще раз внимательно прочитаю и тогда уж подписывать, так чтобы хорошенько знать то, что подписываешь
Борис не возражал. Он лишь попросил никому статью не показывать и вернуть ее поскорей.
На другой день она позвонила ему и сказала, что подписать такую статью не может, так как при внимательном чтении главная мысль показалась ей ложной. Она поняла это, став на точку зрения других художников, которых знала.
- Почему «ложной»? - удивился Борис.