Каржоль всегда чествовал Блудштейна русским «Осиповичем» вместо жидовско-польского «Иоселиовича», давно уже заметив, что в сношениях с русскими оно ему больше нравится и даже как бы льстит его самолюбию, в качестве бывшего «петербуржца», тем более, что Блудштейн сам иногда любил называть себя «русским евреем».
— Дело имеем до вашего сиятельства, — заявил он, кланяясь с таким безразличным и сдержанным видом, что пытливый глаз Каржоля никак не мог определить сразу, какого рода могло бы быть это дело — приятное или неприятное?
— Дело?.. Ого! Даже несмотря на шабаш?! — любезно и шутливо продолжал граф все в том же своем «обворожительном» тоне. — Значит, что-нибудь отменно важное, если уж такая экстренность?
— Очень важное, — все так же сдержанно подтвердил Блудштейн, опустив глаза в землю.
— Ну, что ж, делу всегда рад — на то мы с вами и «деловые люди» называемся… Да берите же кресло, почтеннейший!
— Но прежде всего позвольте представить… мой товарищ, господин Ионафан Брилльянт, ламдан.
— Очень приятно, — издали послал тому граф комплиментный жест рукою. — Прошу садиться.
Оба еврея молча и скромно присели против него — один в кресло, а другой на кончик стула.
— Это ваша фамилия такая, Брилльянт? — продолжал Каржоль, барски благосклонно обращаясь к Ионафану.
— Фамилия, — ответил за промолчавшего товарища Блудштейн.
— Прекрасная фамилия… очень оригинальная и даже, можно сказать, блестящая… Ну-с, однако, в чем же ваше дело, господа? Чем могу быть полезен?
— Мы доверенные от господина Бендавида, — заявил деловым тоном Блудштейн.
При этом неожиданном имени Каржоль слегка вздрогнул и серьезно сдвинул брови. По лицу его разлилась некоторая бледность. Стараясь превозмочь, в себе внезапно екнувшую в сердце тревогу и сознавая, что надо как можно скорей овладеть собою, чтобы казаться вполне спокойным, он ни словом, ни даже кивком головы не отозвался в ответ на заявление Блудштейна и только продолжал вопросительно глядеть на него выжидающим взглядом.
— Теперь, — продолжал тот, — ваше сиятельство, конечно, додумали, зачем мы вас беспокоим нашим визитом и какое наше дело.
Каржоль не переменил ни позы, ни выражения.
— Старик Бендавид узнал сегодня все… Он знает ваше участие до его внучки и считает, что вы ему поможете…
— Какое участие?., и в чем помочь?.. Я ничего не понимаю, — пробормотал граф и стал заботливо закуривать папиросу, чтобы хоть этим немножко замаскировать свое замешательство.
— Он рассчитывает на вашу помощь, — пояснил Блудштейн, — что вы, как благородный человек, сделаете так, чтобы девочка поскорей вернулась домой. Это дело, граф, надо бросить… Совсем пустое дело, нестоящее… И мой совет вам, лучше оставьте… Право, лучше будет!
— Во-первых, любезнейший, — начал с достоинством и напускным холодом граф, успевший несколько оправиться, — не благодарю вас за совет, потому что я не просил его. А во-вторых, какое мне дело до вашего Бендавида! Я его совсем не знаю, да и знать не буду… И по какому это праву он вдруг рассчитывает на мою помощь? Если я знаком отчасти с его внучкой, то в отношении его это еще ровно ни к чему меня не обязывает и никак не дает ему прав присылать ко мне своих «доверенных» и «советников» с подобного рода… странными требованиями. Удивляюсь, как это вы, почтеннейший, решились взять на себя такую неподходящую роль. Мало ли кто что будет «считать», — мне-то что!.. Я даже не нонимаю, с какой стати вы мне все это говорите и — признаюсь вам — если у вас нет ко мне другого, более серьезного дела, то об этом лучше перестанем. Я, по крайней мере, на эту тему не желаю более продолжать никакого разговора.
А надо будет продолжать, граф, хотя и не желаете, — проговорил Блудштейн каким-то загадочным, не то ироническим, не то предостерегающим тоном.
Этот странный, как будто даже дерзкий тон окончательно уже не понравился Каржолю. «Наглый жид забываться, кажись, начинает» Граф вспыхнул и молча смерил глазами своего собеседника.
Послушайте, Абрам Осипович, — начал он с некоторою выдержкой, — вы очень милый человек и ссориться с вами мне совсем не хотелось бы. Н-но… я не люблю, когда со мной начинают говорить подобным тоном и не советую продолжать его!
— А я же, граф, тоже не люблю, но что делать!.. Вы думаете, что мне это так приятно?
— А неприятно, так прекратите.
— Не имею права, граф. Я должен так или иначе кончить с вами.
Каржоль опять напустил на себя высокомерную холодность и сухость.
— Что это значит «должен», — спросил он, пофыркивая. — И что, собственно, позвольте узнать, намерены вы «кончать» со мной?