В конце концов великан завалился на бок и захрапел. Леофсигу тоже хотелось спать; каждая жилка в его теле молила об отдыхе. Но если он сейчас задремлет, то не сможет вместе с Гутаускасом выйти в полночь. А если не задремлет, завтра будет ходить разбитый весь день. Что важнее? Не зная, правильно ли он поступает, юноша смежил веки и сделал вид, будто заснул, не позволяя себе погрузиться в забытье.
Вернулся на свою койку Гутаускас, до того вполголоса беседовавший в проходе с остальными каунианами из их барака, как это обычно бывало, прежде чем охранники погасят фонарь. Вскоре дыхание его стало неторопливым и мерным. Дрыхнет, что ли?!
Леофсиг наблюдал за ним из-под полуопущенных век, готовых в любую минуту склеиться намертво. В окошки барака не проникал ни единый лучик света, чтобы юноша мог оценить, сколько прошло времени – молодой месяц взойдет перед самым рассветом. «Ну и как, – раздраженно подумал Леофсиг, – узнает Гутаускас, когда наступит полночь?»
Он настолько обозлился на каунианина, что сон как-то сам собою отступил немного. Наконец, в полуночный – а может, и нет, кто его знает – час Гутаускас поднялся с койки и прошел к дверям барака. Их на ночь не запирали. По проходу скользнул прохладный ветерок.
Сердце юноши заколотилось. Леофсиг поднялся на ноги и вышел в ночь вслед за своим соседом по койке. Если бы кто-то окликнул его, он готов был обругать каунианина за то, что тот разбудил его посреди ночи. Но все было тихо. Зевая, юноша поплелся к выгребным ямам.
У студеной погоды было одно преимущество – полные испражнений канавы не так воняли. А может, от холода у Леофсига просто нюх отнимался. Смутная тень впереди – это, наверное, Гутаускас. Юноша снова зевнул, отчаянно желая снова оказаться на жесткой койке под тонким одеялом – странное желание, если учесть, что большую часть времени юноша готов был отдать что угодно, только бы выбраться из лагеря.
Кто-то – какой-то форвежец – возвращался в барак, оправляя кафтан, и приветственно буркнул что-то из темноты проходящему мимо Леофсигу.
Над канавами тужились несколько страдальцев – судя по тощим силуэтам, все кауниане. Двое перебросились вполголоса на своем языке замечаниями: «А вот и они» – «Да, последние».
Гутаускас положил Леофсигу руку на плечо.
– Пойдем. Скорей. Тише. Ничего не спрашивай. Не сейчас. Скоро сам поймешь.
Само собой, у юноши немедля появились вопросы, но стоило ему открыть рот, как Гутаускас до боли стиснул пальцы. Леофсиг прикусил язык. Гутаускас мотнул головой в сторону тесно сбившейся кучки кауниан, и юноша последовал за ним без единого слова.
– В том, чтобы копать канавы, есть свое преимущество, – вполголоса промолвил один при его приближении. – Можно раскопать, а можно и докопаться.
В дремлющем замутненном сознании Леофсига вспыхнул свет, такой яркий, словно под носом у юноши взорвалось ядро.
– Идем, – повторил Гутаускас. – Будет грязно. Мы не могли отговорить всех пользоваться этой канавой. Но поставишь ли ты чистоту стоп выше случая добиться свободы?
– Силы горние, да никогда! – воскликнул Леофсиг на лучшем своем классическом каунианском.
– Хмм… Это хорошо, что мы взяли его с собой, Гутаускас, – заметил тот каунианин, что заговорил первым. – Некоторые из них бывают достойны.
«Них», понял Леофсиг, для него означало «фортвежцев». Он единственный здесь был не из древнего племени.
– Если мы и дальше станем торчать здесь, – заметил Гутаускас, – нас всех могут схватить.
Вместо ответа второй каунианин спрыгнул в траншею и выдернул из ее стенки залепленную грязью и песком крышку.
– Скорей, друзья! Ползите быстро, как только можете. Наступайте друг другу на пятки. Не останавливайтесь. В другом конце прохода есть отверстие. Полезайте.
Один за другим беглецы – их было не то шесть, не то восемь – соскользнули в канаву, чтобы скрыться в туннеле. Гутаускас легонько подтолкнул юношу.
– Иди первым, – шепнул он.
Леофсиг как мог тихо сполз в траншею. Липкая грязь на дне пыталась засосать его башмаки. Он с трудом протиснул в отверстие широкие фортвежские плечи.
Снаружи было темно. В туннеле – укрепленном кое-где досками, о которые Леофсиг всякий раз бился лбом, стоило ему поднять голову чуть повыше, но в остальном прорытом в плотной земле, словно могильная яма, – было темней темного. Даже стылый воздух казался мертвым. Юноша полз вперед, словно от этого зависела его жизнь. Позади послышался тихий хлопок – последний беглец затворил за собою крышку. Если повезет, грязь на ней помешает альгарвейцам отыскать путь, которым воспользовались пленники.