Он ждал. Что придет в голову конунгу Свеммелю, предсказать было невозможно. Свеммель был сам себе закон. Конунг решит, а Ратарь повинуется ему… ну если не Ратарь, так кто-то другой.
– А-а… – протянул Свеммель. Но так или иначе, а Ратарь понял, что победа осталась за ним. Темные глаза Свеммеля сверкали; будь они зелеными, как у альгарвейца, конунг напоминал бы сытого кота. – Это действительно тонкий ход, маршал.
Судя по его тону, более высокой похвалы конунг предложить не мог.
Ратарь склонил голову.
– Я служу вашему величеству. Я служу державе.
«И послужу ей еще немного».
– Разумеется. – Свеммель махнул рукой, словно сомнение в этом и не могло возникнуть. Все в Ункерланте служило ему… и он уничтожал без милосердия или предупреждения всякого слугу, кто, на взгляд владыки, имел иные побуждения, чем служить ему. Но сейчас подозрительность конунга угасла, словно прогоревший костер. Он вцепился в предложенную Ратарем наживку. – Да, да и да! Пусть они убивают друг друга десятками тысяч, сотнями тысяч, как это было шесть лет кряду! Но в этот раз альгарвейцам не удастся губить тем же способом ункерлантских солдат, как они делали это в царствие нашего родителя!
– Именно так, ваше величество. – Облегчение свое Ратарь скрывал столь же тщательно, как тревогу.
– Но ты должен пребывать в готовности, – предупредил конунг Свеммель. – Когда придет час, когда орды Альгарве завязнут на востоке своей страны или на западных окраинах Валмиеры или Елгавы – уж где они там нанесут первый удар, – ты должен быть готов сокрушить гарнизоны, оставленные ими в Фортвеге. Мы отдадим приказ, а ты исполнишь его.
– Служу вашему величеству, – отозвался Ратарь.
Если Свеммель выберет, на взгляд маршала, неверный час, маршал постарается его отговорить. И если ему повезет как сегодня, у него это получится.
Что-то еще пришло Свеммелю в голову.
– Среди твоих планов нападения на Альгарве, маршал, без сомнения, найдется и такой, в котором наши армии наносят удар как через Фортвег, так и через Янину.
– Да, ваше величество. Правду сказать, и не один. – В данном случае Ратарь говорил правду без колебания, хотя и не мог понять, почему это так важно для конунга.
– В таком случае следуй тому из этих планов, который сочтешь наилучшим, – приказал Свеммель и снизошел до объяснения: – Сим покараем мы короля Цавелласа за то, что он позволил Пенде проскользнуть сквозь пальцы, вместо того чтоб выдать его головою по нашему указу.
– Служу вашему величеству, – повторил Ратарь.
Причина, по которой конунг предпочел один план другому, показалась ему не слишком веской, но выбор оставался не за ним, а за Свеммелем. Кроме того, в грядущей войне Янина в любом случае встала бы на сторону Альгарве.
– Любопытно, – пробормотал маршал, – где сейчас Пенда? Король Мезенцио не смог заполучить его – Цавеллас не выдавал его и альгарвейцам, как можно было бы подумать.
– Пенда не в наших руках. Мы приказали выдать его, и это не было сделано. – Конунг Свеммель скрестил руки на груди. – Цавеллас поплатится на свое ослушание!
Ратарь уже заставил один раз Свеммеля прислушаться к голосу разума. Победив в генеральном сражении, он готов был отступить в малом, чтобы не лишиться трофеев большой победы.
– Так точно, ваше величество, – промолвил он.
Вместе с чародеем Боршошом Иштван шел по грязным улочкам Соронга. Обуданец в юбочке из плетеной соломы, дьёндьёшеской форменной рубахе и широкополой соломенной шляпе перестилал свежим тростником крышу дощатого домишки.
Боршош наблюдал за его работой с восторгом.
– Все равно что в другой мир попасть, нет? – пробормотал он.
– Вроде того, – хмыкнул Иштван. – Вы, верно, в добротном каменном доме выросли – шиферная крыша, все такое?
– Само собой, – ответил лозоходец. – Звезды свидетели, в Дьёндьёше человеку нужен дом, который устоит в бою. Никогда не знаешь, в какой час разгорится вражда с кланом из соседней долины или когда в твоем же клане начнется усобица. Этакая хижина, – он ткнул пальцем, – у нас все равно что растопка для костра.
Солдат хохотнул.
– Сущая правда, сударь, не поспоришь. Да вся эта деревня уже не раз горела с тех пор, как мы и проклятые куусамане принялись перебрасываться Обудой. Деревянные дома, крытые тростником, под огнем и ядрами так и полыхают.
Боршош поцокал языком.
– Ну еще бы. Вот только обуданцы ничего не знали о жезлах и ядрах прежде, чем по Ботническому океану стали ходить становые корабли. – На лице его отразилось выражение, столь непривычное для дьёндьёшцев, что Иштван не сразу распознал его, – томление. – Тихая, верно, была жизнь, мирная…