– Надо же, как выходит… – пробормотал Иштван скорее себе под нос, чем в ответ чародею. Стоило ему увериться, что его командир – полный олух, как лозоходец выдавал идею, над которой солдат потом ломал голову несколько дней.
– Так во многих краях случалось, – продолжал Боршош. – Жители Дерлавая – да и лагоанцы с ними, и куусамане проклятые – слишком много знают о чародействе, чтобы кто-то другой смог противостоять им. Слишком много мы знаем и о механике, хотя она стоит меньшего. Было несколько поколений назад одно племя на острове в Великом северном море, где все мужчины покончили с собой, потому что елгаванцы – кажется, то были елгаванцы – били их в каждом бою. Поняли, что не могут победить, и не могли больше терпеть поражений…
– Это, по крайней мере, был отважно, – промолвил Иштван. – А обуданцы лебезят и шарахаются.
– Не так все просто, – отозвался лозоходец. – Обуданцы остаются на свете, чтобы и дальше лебезить и шарахаться. А когда те островитяне покончили с собой, они убили свое племя. Иной народ взял их женщин. Иной народ захватил их земли. Иной народ присвоил их владения. Имя их умерло и не возродится.
– Оно живо! – возразил Иштван. – Оно живо даже в памяти их врагов! Если не так, сударь, то откуда вам известна их история?
– Я в некотором роде ученый, – признался Боршош. – Мое ремесло – узнавать подобные странные случаи. Елгаванцы записали историю того племени, а кто-то счел ее достаточно интересной, чтобы перевести на наш язык, чтобы такие, как я, смогли прочесть о ней. Сомневаюсь, чтобы потомки того племени, если они еще существуют, имели о ней хоть малейшее понятие. Такого ответа будет достаточно?
– Вполне, – согласился Иштван. – Если мои праправнуки забудут о подвигах Дьёндьёша в этой войне, стоит ли нам ее вообще вести?
– Вот именно, – заключил Боршош и оглянулся. – Теперь, когда мы избавились наконец от этой своры проклятых попрошаек, – где там была лавка, о которой ты говорил?
– За этим углом, сударь, – ответил Иштван, – и дальше примерно на полдороге до леска. – Когда они свернули за угол, он указал пальцем: – Вон тот домишко, с которого зеленая краска облезает.
Боршош кивнул.
– Вижу.
Обогнав Иштвана, он распахнул дверь и остановился на пороге, ожидая, что солдат присоединится к нему, а когда тот остался на улице, приподнял недоуменно бровь.
– Заходи со мной!
– Не стоит, сударь, – пробормотал Иштван. – Вы идите, покупайте, а я вас тут подожду…
– Серебришка не хватает? – спросил чародей. – Не волнуйся. Ты был мне доброй подмогой с того дня, как меня прислали на остров. Если желаешь, я и тебе куплю.
Иштван поклонился.
– Вы очень добры, сударь, – ответил он вполне искренне – обычный офицер, даже сержант, не выступил бы с предложением столь щедрым. – Но не стоит. Мне такую штуку и отсылать-то некому. Да и… – Он прокашлялся. – Если бы и прислал, в нашей долине долго еще кости перемывали бы новомодным городским штучкам.
Боршош пожал плечами.
– Так меньше поводов для клановых войн. Не знаю, как этого не понимают в горных долинах, когда даже обуданцам понятно. – Иштван только плечами пожал. Чародей – тоже. – Ладно, воля твоя.
Он нырнул в лавку. Проходившая мимо старушка попросила у солдата денег. Иштван посмотрел на нее, как на пустое место. Туземка поковыляла дальше по узкому переулку. Она не ругалась – все равно никому еще не удавалось выклянчить у этого парня хоть медяк.
Вскоре Боршош вышел, сжимая в руках нечто вроде длинной и толстой сардельки, обтянутой глянцевой кожей.
– Неплохо сторговались, – полным счастья голосом поведал он. – Следующим же транспортом отправлю жене. Пускай лучше Дьердьели пользует эту штуку и вспоминает обо мне, чем ищет другого мужчину, а с ним неприятностей на мою голову, а?
– Как вам будет угодно, сударь, – ответил Иштван.
Боршош расхохотался. Иштван – тоже, когда сообразил, что именно ляпнул. В конце концов, игрушку чародей покупал не ради того, чтобы себе угодить… а чтобы себя успокоить.
Дождь лил стеной. Гаривальду бы радоваться, что не снег, – Аннора так была в восторге. Теперь, когда морозы кончились, она могла выгнать скотину из дома в хлев и работы у нее становилось куда как меньше.
А вот Гаривальд о себе не мог сказать того же. Как только земля оттает, начнется пахота и сев. Весна была для него самым тяжелым временем года. Кроме того, вскоре дороги просохнут, и по ним смогут проехать инспекторы. Прибытия их крестьянин ожидал с тем же восторгом, что и налета саранчи.