На следующую ночь произошло то же самое.
И повторилось на следующую.
И на третью.
Прихожане Храма Новообращенных собрались в тот день пораньше, так как знали, что не смогут выйти из дому и добраться до этого ультрасовременного белого здания после комендантского часа, который начинался в пять часов вечера. В ожидании начала службы было приказано соблюдать полную тишину — брат Мартин не желал, чтобы их присутствие здесь обнаружилось, — но души собравшихся пребывали в возбужденном смятении. Они боялись, но в то же время сгорали от любопытства. Их духовный пастырь рассказал им о том, что должно было скоро произойти, и прихожане поверили его слову. Брат Мартин знал, ибо он разговаривал с Тьмой.
В помещении, расположенном в дальнем конце церкви, которую правильнее было бы назвать залом для собраний, у алтаря, который на самом деле являлся искусно выполненной кафедрой, сидел аккуратно одетый человек, освещенный единственной свечой, стоявшей перед ним на столе. Закрыв глаза, он глубоко и ритмично дышал, чувствуя исходящее из зала напряжение, и улыбался. Это поможет: вибрации потока мысли послужат хорошим ориентиром. Он готов, и они тоже готовы. Почти сто пятьдесят человек. Тьма радушно примет их.
Осторожный стук в дверь оторвал его от размышлений, и он открыл глаза. В комнату вошел высокий негр, один из его последователей. Ему было чуть за тридцать; несмотря на буйную шевелюру в стиле «афро», его костюм был строг. Брат Мартин улыбнулся:
— Все готово?
Негр слишком нервничал, чтобы ответить на улыбку.
— Готово, — подтвердил он.
— Боишься ли ты, брат Джон?
— Брат Мартин, боюсь до ужаса!
Брат Мартин громко расхохотался, и его последователь и сподвижник тоже не удержался от смеха.
— Отныне бояться нечего, Джон. Мы слишком долго ждали этого момента — нам нельзя его упустить.
Брат Джон колебался.
— Знаю, знаю. Но что, если ты все же ошибаешься?
Брат Мартин размахнулся и залепил негру пощечину. Тот не оказал никакого сопротивления, хотя был почти на целый фут выше наставника.
— Ты не должен сомневаться, брат Джон! Я говорил с Тьмой, и она сказала мне, что делать. — Он понизил голос и потрепал негра по щеке, еще не остывшей от удара. — До сих пор мы довольствовались тем, что получали от этих людей, брат, но сейчас можно получить гораздо больше. Их вера принесла нам богатство, но теперь мы добьемся с их помощью того, что превосходит всякую материальную выгоду. — Он подошел к двери и повернулся к своему сподвижнику. — Снадобье готово?
— Да, брат Мартин.
— Да будет непоколебима твоя вера в меня, брат Джон. — Он открыл дверь и вышел в зал.
— Какая там вера, дерьмо! — пробормотал негр. С тех пор как они начали убеждать людей, что спасение можно обрести только с братом Мартином, они извлекли немалую выгоду, принимая подношения и разъезжая по всей стране в поисках новых приверженцев своей веры. Люди молились на своего духовного пастыря, проповедовавшего, что любовь — это способность жертвовать собой и всем своим достоянием. А брат Мартин для того и существует, чтобы принимать все, что они отдают. Особенно женщины. Брат Мартин не гнушался даже самыми страшными. У любого нормального человека вывернуло бы наизнанку кишки при виде тех уродин, с которыми делил ложе брат Мартин. Брат Джон был куда разборчивей.
Последователи брата Мартина с готовностью воспринимали его разглагольствования о том, что вожделение — это такой же существенный компонент любви, как и чувство: вожделение способствует деторождению, а это ведет к увеличению числа тех, кто последует путем Господа. Они обожали слушать о том, что грех — это благо, ибо грех подразумевает покаяние, а познать смирение можно только через покаяние, и только испытав истинное смирение, можно соединиться со всемогущим Господом. Сегодня греши, а завтра раскаивайся — что может быть лучше? Единственная проблема заключалась в том, что брат Мартин всерьез поверил в свое собственное учение.
Они с Джоном и сами удивлялись, когда то, что начиналось восемь лет назад как мелкое мошенничество для приработка, превратилось в постоянное выгодное занятие. Первые годы были сплошной комедией, и после каждого молитвенного собрания они хохотали до слез, не в силах даже пересчитать выручку. Но очень скоро убедились, что деньги были отнюдь не единственным приятным преимуществом их новой деятельности: выяснилось, что самым тяжким грехом, требующим покаяния, была слабость плоти. Чем больше брату Мартину удавалось пробудить в людях угрызений совести, тем усерднее он благодарил Господа за то, что послан им в качестве орудия греха. Наедине, бывало, он подмигивал Джону и спрашивал: «Кто сможет оспорить идею, что трахаться с кем попало — это благо для души?» Но после того, как брат Мартин, он же Марти Рэндел, за два года трижды подцепил триппер, его отношение к этому вопросу изменилось. Но только ли гонорея виновата в том, что человек сходит с ума? Сегодня — гонорея, а завтра — маразм? Возможно, брат Мартин поверил во всю эту чепуху именно потому, что все они так неумеренно ему поклонялись. До того как основать Храм Новообращенных, Рэндел — брат Мартин — был обычным мошенником, теперь он стал тем, кого полагалось боготворить. Да у кого угодно голова пошла бы кругом! Брат Джон, он же Джонни Паркер, с изумлением наблюдал, как менялся с годами Рэндел: его проповеди становились все более эмоциональными, неизменно достигая мощного крещендо, заставляющего всех прихожан вскакивать, рукоплеща и восклицая: «Аминь, брат Мартин!» Иногда они оба, как и прежде, посмеивались над легковерием своей паствы, поздравляя себя с удачей, но подобные минуты выдавались все реже и реже. А нынче у брата Мартина, кажется, поехала крыша. Неужели он на такое пойдет? Или он просто одержим манией величия, придумав это, чтобы испытать своих прихожан и доказать свою власть над ними, но в последнюю минуту все же остановит эксперимент? Брат Джон, он же Паркер, надеялся, что произойдет именно это.