Бембо поднял бокал с вином:
— За то, что время в Громхеорте не прошло без толку!
— Угу. — Пезаро опрокинул бокал в пасть, предоставив Бембо любоваться его многочисленными подбородками, и жестом подозвал замотанную подавальщицу: — Еще два бокала красного, милочка! — Фортвежка молча кивнула. Сержант вновь обернулся к Бембо: — Я, знаешь ли, рад и тому, что нам не приходится больше маршировать день за днем.
— Чистая правда, не поспорю, — согласился Бембо.
Подавальщица наполнила их бокалы из глиняного кувшина. Предыдущий круг оплачивал Бембо, поэтому на сей раз наступила очередь Пезаро выложить на стол серебряную монетку. Подавальщица подхватила ее и направилась прочь. Пезаро тут же ущипнул ее за седалище. Фортвежка подскочила зайцем и бросила на толстяка гневный взгляд.
— Зря это вы, — расстроился Бембо. — Теперь она будет делать вид, будто мы два привидения.
— Это вряд ли, — пророкотал Пезаро. — Можно подумать, я единственный в таверне руки распускать умею.
Оглянувшись, Бембо вынужден был кивнуть. Заведение располагалось через улицу от жандармских казарм, и альгарвейцев в нем было полным-полно — а те никогда не стеснялись распускать руки с женщинами, будто то в своем краю или на захваченной земле.
— Как думаете, за пару монет ее можно завалить? — полюбопытствовал Бембо.
— А чтоб мне провалиться, коли знаю, — ответил сержант. — По мне, так и пробовать неохота. Желтоловолосые девки в солдатских бардаках посимпатичней будут.
— Тут не поспоришь, — отозвался Бембо. — Эти фортвежки — они все словно из кирпича сложены. — Он хотел сказать что-то еще, но прервался, глядя на другого жандарма за столиком через проход. — Ах ты ж, силы горние! Альмонио опять нажрался до пьяных соплей.
Пезаро выругался, ерзая на табурете, — чтобы выпростать из-под столешницы внушительное брюхо, ему пришлось вначале отодвинуться от стола и только затем обернуться. По лицу молодого жандарма ручьем текли слезы. Альмонио был пьян до невменяемости. По столу перед ним катался глиняный кувшин вроде того, с каким расхаживала подавальщица, — пустой совершенно.
— Вот же бедолага хренов, — пробормотал Пезаро, качая головой. — С чего он только решил, что ему в жандармерию дорога?
— Нельзя было ему потакать, когда он отказался вытаскивать кауниан из домов вместе с нами, сержант, — заметил Бембо. — Мне это занятие самому не по душе — вот еще повод порадоваться, что мы сидим в Громхеорте, а не таскаемся по проселкам, — но я свою долю работы тянул исправно. — Он опустил глаза. — И не только работы.
Если бы он не посмеялся над своим брюхом, это сделал бы Пезаро — невзирая на то, что сержант был еще толще своего подчиненного.
Пезаро опрокинул очередной бокал.
— Думаешь, если б я его заставил, было б лучше?
— Ну вы же сами всегда говорите, сержант: ничто так не проясняет мозги, как пинок по заднице, — ответил Бембо.
— Знаю-знаю! — Пезаро снова махнул подавальщице, но та сделала вид, что не заметила. — Кишка у него тонка для нашей работы, вот что, — добавил сержант, проворчав что-то. — Ну и я подумал: если заставить его, может совсем умом тронуться.
— У меня только для тяжелой работы кишка тонка, — похвастался Бембо.
— А то я не заметил, — ответил Пезаро таким тоном, что жандарм невольно зажмурился. — Силы горние, парень, — окликнул он Альмонио, — возьми себя в руки!
— Простите, сержант, — пробормотал молодой жандарм. — Я все думаю… и думаю… что случится с теми ковнянами, когда их на запад отвозят. Вы же знаете. Я знаю, что знаете. Почему вы со мной ума не лишились?
— Они наши враги, — уверенно промолвил Пезаро. — А врага бьют без жалости. Таков закон.
Альмонио покачал головой.
— Они… просто люди. Мужчины, женщины, дети со светлыми волосами и смешным древним наречием. Иные из них были солдатами, правда, но с фортвежцами, что сдались нам в плен, мы ничего скверного не делали. Уж дети и женщины-то ничем не навредили Альгарве.
— Все кауниане жаждут нашей крови, — ответил Пезаро. — Елгаванские чучелки едва не отбили у нас Трикарико, если ты забыл. Они искали нашей погибели с тех пор, как мы разгромили их дряхлую, побитую молью империю, — столько веков — и ненавидели нас отчаянно после Шестилетней войны. Так говорит король Мезенцио, и по мне — он прав.
Альмонио упрямо покачал головой. Потом примостил на столе локти, уткнулся в них носом и мгновенно захрапел.
— Когда очнется, ему полегчает, — заметил Бембо, — до следующей пьянки, по крайней мере.
— Ну так оттащи его в казарму и брось на койку, — буркнул Пезаро.
— Как, в одиночку? — удивился жандарм.
Пезаро хмыкнул: сержант прекрасно знал, что его подчиненный не любит делать лишних усилий. Но в последний момент толстяк смилостивился:
— Ну ладно. Вон Эводио сидит за столом у стены. Эй, Эводио! Да, ты — а с кем я, по-твоему, разговариваю?! Иди сюда, помоги Бембо!
Эводио ткнул в сторону нежданнного напарника двумя растопыренными пальцами: альгарвейский непристойный жест, не уступавший в древности имперским руинам. Бембо ответил тем же. Взвалив безмятежно спящего Альмонио на плечи, они отчасти понесли, отчасти поволокли пьяного сослуживца на улицу.
— Тут бы его и бросить, — пропыхтел Бембо посреди мостовой. — Может, если ему телега башку переедет, соображения прибавится немного.
— Грязным делом мы занимаемся, — отозвался Эводио. — Еще грязней солдатского — те хотя бы видят настоящего врага с жезлом в руках.
Бембо уставился на него с некоторым удивлением:
— Тогда что ж ты не обливаешься с ним на пару пьяными слезами, коли так?
Эводио пожал плечами, едва не уронив свою половинку Альмонио.
— Работа у нас такая. Просто, как по мне, так и гордиться нам особенно нечем.
Поскольку Бембо сам полагал, что гордиться альгарвейской жандармерии особенно нечем, он и спорить не стал.
Вдвоем они кое-как уложили бесчувственного Альмонио на койку. Один из жандармов, игравших в кости посреди казармы, поднял голову.