Он пристроился на высоком табурете по другую сторону прилавка, словно и впрямь в таверне.
Доссо выпилил из кольца небольшой кусочек, потом подогнал оставшееся под размер Фронезии и при помощи горелки заварил щель. Когда металл остыл, ювелир протянул перстень клиенту:
— Найдите-ка изъян, коли сумеете!
Сабрино внимательно осмотрел перстень, потом провел пальцем по краю — осязание в таких делах помогало лучше зрения — и покачал головой:
— Хотел бы отыскать, да не могу.
— А теперь — цапфы.
Доссо протянул руку, и полковник отдал ему перстень. Ювелир уложил перстень рядом с кусочком золота, потом коснулся тонкой золотой проволочкой вначале уцелевшей цапфы, потом — излишков золота и, наконец, — сломанных стерженьков. Все это время он бормотал что-то себе под нос. Звучало заклятие не по-альгарвейски, и Сабрино почти сразу признал язык: то был старокаунианский, искаженный многочисленными повторениями до такой степени, что многие слова обратились в бессмыслицу.
По спине драколетчика пробежали мурашки. Через сколько поколений передавалось это нехитрое заклинание, заученное наизусть? Но, несмотря на то что смысл заклятия стерся в пыль, бессчетные повторения придали чарам особую силу. На глазах Сабрино погнутая цапфа выпрямлялись. Доссо закрепил изумруд между двумя целыми стерженьками и повторил процедуру. Третья цапфа, отломленная, выросла из нового металла. Довольно хмыкнув, Доссо протянул полковнику целехонький перстень:
— Надеюсь, ваша дама будет довольна.
— Уверен в этом. Она обожает безделушки.
Сабрино расплатился с ювелиром и вышел из лавки, страшно довольный собою.
Фронезия встретила его поцелуями и объятьями, лучше всяких слов говорившими, как давно они не виделись, после чего задала вполне ожидаемый вопрос:
— И что ты мне привез?
— Так, один пустячок, — ответил полковник легкомысленно, надевая перстень ей на палец.
Фронезия уставилась на летчика. Глаза ее едва ли уступали глубиною зелени изумруду, а во взгляде читался не только неприкрытый восторг, но и холодная расчетливость — красавица пыталась оценить подарок.
— Он прекрасен. Он великолепен, — прошептала она, очевидно, удовлетворенная по обоим пунктам.
— Это ты прекрасна, — ответил Сабрино вполне серьезно. — Ты великолепна.
Волосы Фронезии сияли в свете ламп расплавленной медью. Пухлые губы обещали море удовольствий; носик, пожалуй, был чуть великоват, но это лишь придавало пикантности лицу. Короткое неглиже обнажало ноги идеальной формы. Было ей около тридцати; таким образом, полковнику она почти годилась в дочери — о чем Сабрино предпочел бы забыть.
— Надеюсь, тебе понравилось.
— Весьма. — Она подняла аккуратно выщипанную бровь. — А что ты привез жене?
— Да так, мелочи, — беззаботно ответил Сабрино.
Графиня, конечно, знала о существовании Фронезии, но никогда не интересовалась у Сабрино, что тот привозит любовнице. Возможно, свою роль тут играло дворянское высокомерие… а может, она просто не хотела знать.
— Ты с ней уже виделся? — поинтересовалась Фронезия.
Обычно так далеко и скоро она не заходила.
— Разумеется, — ответил он. — Приличия, знаешь ли, требуют.
Альгарвейское дворянство придерживалось внешних приличий едва ли менее строго, чем валмиерское или елгаванское.
Фронезия вздохнула, Обычай был суров более к любовницам, нежели к женам; на взгляд Сабрино — справедливо, поскольку любовницам полагалось получать больше удовольствий от своего положения. Дворяне вступали в брак чаще по расчету или по семейному сговору, чем по большой любви. И в поисках любви — или хотя бы плотской страсти — им приходилось обращаться за пределы родовых гнезд.
— А чем ты занимала себя, пока я… был в отъезде? — поинтересовался Сабрино.
«Пытался не погибнуть», — прозвучало бы точней, но как-то неуместно.
— Да так… всякой ерундой, — ответила Фронезия подчеркнуто легкомысленно.
Она не была миленькой дурочкой — иначе Сабрино не заинтересовался бы ею. «Надолго», — прибавил он про себя. Симпатичное личико и славная фигурка не оставляли его безразличным, но одно дело — привлечь интерес, а другое — удержать его.
— И с кем же ты занималась… ерундой? — не отступал он.
В письмах своих Фронезия о знакомых почти не упоминала. Не бывала в свете или просто знала, о чем стоит умолчать?
— С моим окружением, — ответила она весело. — По-моему, ты с ними незнаком.
Сабрино умел читать между строк лучше, чем догадывалась его любовница. Означать это могло только «Мои знакомые все намного моложе тебя».
И чем она занимается со своим «окружением» — одними ли пирушками и балами? Верна ли своему покровителю? Если он уличит ее в неверности — вынужден будет уличить, — придется выставить ее из этой роскошной квартиры. Или пускай ищет другого дурака, который станет ее оплачивать. Кольцо же с изумрудом не стоило полковнику ничего, кроме заплаченных ювелиру сребреников. Ункерлантскому дворянчику, в чьем поместье Сабрино разжился военной добычей, уже не понадобятся перстни… да и поместье тоже.
Фронезия крутила кольцо то так, то этак, любуясь камнем. Внезапно она повисла у Сабрино на шее с воплем:
— Ты самый щедрый на свете!
Возможно, ей просто не пришло в голову, что, вместо того чтобы тратить на любовницу семейное состояние, полковник может заниматься мародерством. А Сабрино не собирался ее разубеждать. Вместо этого он взял любовницу на руки и, стараясь не обращать внимания на боль в спине, понес в спальню. В конце концов, он вернулся в Трапани, чтобы развеяться и получить удовольствие.
Удовольствие он получил. Если Фронезии это не удалось, скрывала сей факт это просто мастерски.
Поутру она приготовила любовнику завтрак. Подкрепившись сладкими булочками и чаем с молоком, Сабрино отправился выказать свое уважение супруге. Графиня знала, конечно, где ее муж провел ночь, но она ничего не скажет — таким было негласное правило дворянства.