– Теперь он мертв, – промолвила Меркеля. – Пожри его силы преисподние, мертв. И Симаню заслуживает смерти. И, – голос ее осип, – каждый рыжик заслуживает смерти за то, что они сделали с Гедомину…
Ее ненависть к альгарвейцам была и оставалась личным, интимным делом.
– То, что они творят теперь на западе… – пробормотал Скарню.
Голос его пресекся. Остальные валмиерцы промолчали, стараясь не смотреть ему в глаза. Скарню и сам не знал, до какой степени можно верить слухам, распространявшимся по зоне оккупации, но когда вокруг столько дыма, невольно начинаешь побаиваться, что где-то в глубине тлеет огонь.
– Трудно поверить, чтобы даже альгарвейцы опустились до такого, – промолвил Рауну. – Они, конечно, сукины дети, но в Шестилетнюю войну дрались честно, если в общем взять.
– Варвары. Всегда были дикарями, да такими и останутся. – Даукту сплюнул снова.
– О да! – яростно выдохнула Меркеля.
Никому – ни Скарню, ни Рауну, ни соседским хуторянам, знавшим ее всю жизнь, – не хватило смелости сказать ей, что налет на графский замок – дело не женское. Иначе, пожалуй, она обошлась бы с наглецом посуровей самих рыжиков.
«Альгарвейцы сказали бы: „Даже каунианам понятно“, – мелькнуло в голове у Скарню. – Что ж, кнут в их руках, и они орудуют им без колебаний». Но вслух он не сказал ничего. Офицеру полезно иной раз бывает взглянуть с точки зрения противника. А солдаты сражаются упорней, когда считают врага варваром и сукиным сыном.
Отдаленный зов рога отвлек маркиза от раздумий. Прищурившись, он вгляделся в смутные очертания графского замка.
– Мост опускается?
– Ага, – подтвердил Рауну. – Без очков я едва могу читать, зато вдали все вижу лучше, чем в молодости.
– Они приближаются, – выдохнула Меркеля. – Едет вся ихняя охота…
Голос ее, хоть и негромкий, таил в себе больше страсти, чем самые яростные вздохи на любовном ложе, что делила она ныне со Скарню, а прежде – с Гедомину.
Скарню тоже увидал охотников, и не диво: скакуны их сияли ослепительной белизной, будто озаренные невидимым из-за тяжелых снежных туч солнцем.
– Это не кони, – промолвил он. – Это единороги. Щегольства ради.
– Ага, – подтвердил Даукту. – Ты не знал, что граф держит в усадьбе целый табун? – Он пожал плечами. – Ну, что ж поделаешь. Ты ж не из тутошних.
Если бы Скарню до конца дней своих прожил в здешних краях, местные жители до седых волос говорили бы: «Да он не из тутошних». Но мысль эта улетучилась быстро.
– Тогда нам тяжелей придется, – заметил он. – Единороги скачут быстрей, чем кони, и соображения у них больше.
– Ага. А еще у каждого всадника есть жезл, и обращаться с ним всякий умеет, – добавил Рауну. – За Симаню не скажу, а вот средь альгарвейцев трусов не бывает, что про них ни скажи.
– Если струсил – можешь возвращаться на хутор, – бросила Меркеля.
– Лучше возьми свои слова назад.
Старый солдат глянул Меркеле прямо в глаза, и та отвела взгляд, неохотно кивнув. Скарню зауважал своего товарища по несчастью еще сильней. Немногим удавалось сдвинуть Меркелю с занятых позиций. Даже у капитана это получалось нечасто, хотя они с хозяйкой хутора и были любовниками.
Вновь пропел рог. Охота приближалась. Часть приближенных Симаню носила штаны, другие было облачены в юбки, но все с легкостью управлялись с капризными единорогами. Скакавший впереди всадник – сам граф Симаню, решил капитан – махнул рукой в сторону густого подлеска, где прятались налетчики.
Рауну безрадостно хохотнул:
– Теперь посмотрим, кто кого продал.
– Мгм, – пробурчал Скарню. – Тот конюх рассказал нам, куда собирается граф, оттого, что не мог терпеть такого хозяина, или рыжики заплатили ему, чтобы заманить нас в ловушку?
Один из крестьян кивком указал на замок.
– Не вижу, чтобы оттуда выходили солдаты. А если бы альгарвейцы попрятались в лесу, мы бы знали об этом – они бы уже набросились на нас. – Имелось в виду «Мы были бы уже мертвы». Поскольку Скарню был с его словами полностью согласен, то и спорить не стал.
Симаню крикнул что-то беззаботно – капитан не разобрал слов. Возможно, граф был хорошим актером, но Скарню надеялся, что их жертва еще ничего не подозревает.
– Подпустим их поближе, – предупредил он товарищей, Меркелю в особенности. – Это наш лучший шанс разделаться с ними. Упустим – этот поганец до конца дней с нашей шеи не слезет.
На миг он усомнился, следовало ли говорить такое. Да, Симаню – негодяй, но он был капитану ровней. Среди дворянства не принято выносить сор из избы. Но как отнестись к тем благородным, что с охотою стелились перед альгарвейскими захватчиками? Что сказать о них? «Лучше не говорить, а делать», решил Скарню. Этим он сейчас и займется.