Орасте сомнений не испытывал – Бембо завидовал ему в этом. Орасте редко сомневался. Как беркут, как гончий пес, старый жандарм бросался на указанную свыше добычу.
– Если б не здешние проклятые ковняне да не Валмиера с Елгавой, – сказал он, – то и войны никакой не было б. По мне, что бы ни сделали с сучьми детьми, и того мало будет. Шлюхи и мразь, до последнего чучела.
– Угу, – рассеянно буркнул Бмбо, по-прежнему не сводя глаз с молодой каунианки и ее сына.
Пока они добирались до вокзала, над светловолосыми пленниками поглумился еще один фортвежский прохожий. В разгромленной фортвежской державе темноволосые туземцы составляли девять десятых населения; остальные же были каунианами, что поселились здесь в эпоху древней своей империи. И, как подметил Орасте, к своим чужеплеменным соседям фортвежцы относились без большой любви.
– Пошевеливайтесь! – прикрикнул сержант Пезаро вновь. – Пошевеливайтесь, а то хуже будет! Здесь вам не Эофорвик какой-нибудь! В здешних краях вы своим враньем никого с толку не собьете!
Эводио снова перевел его слова на старокаунианский. Язык империи в здешних краях сохранился в неприкосновенности.
Как почти каждый альгарвеец – как почти каждый житель Западного Дерлавая, – Бембо учил старокаунианский в школе. И, как большинство, забыл все изученное, едва вышел за школьный порог. Эводио был исключением: здоровенный, почти под стать Орасте, жандарм владел древним наречием.
Один из кауниан промолвил что-то на своем языке, и Эводио перевел:
– Он спрашивает, почему вы зовете ложью эти слова. Всем известно, что это правда. И вам известно, говорит он.
– А мне плевать, что он там говорит! – прорычал Пезаро. – Всякий, кто вздумает бунтовать из-за дурацкого вранья, поплатится за это, клянусь силами горними, будь он хоть каунианин, хоть фортвежец!
Об уличных бунтах в Эофорвике в Громхеорт доходили только слухи. Вроде бы части каунианских пленников удалось освободиться – или их освободили ункерлантские диверсанты, тут слухи расходились – из трудовых лагерей, обустроенных альгарвейцами на западном фротне. И пленники утверждали, будто завоевателям не труд их нужен, а жизненная сила, что массы кауниан приносят в жертву чародеи, чтобы кровавой волшбой сокрушить войско конунга Свеммеля.
Бембо был почти уверен, что все это правда, но обыкновенно старался упрямо не думать об этом.
– Даже фортвежцы вскипели, узнав, что у нас на западе творится, – шепнул он очень тихо на ухо Орасте.
– Ну так пара олухов всегда найдется, – отозвался тот, пожав плечами с великолепным альгарвейским безразличием. – Эофорвик мы приструнили, вот что главное. – Нет, сомнений он не испытывал. Напарник Бембо ткнул пальцем вперед: – Почти пришли.
Вагонное депо и становой вокзал Громхеорта – огромное серое каменное здание близ резидении графа – изрядно пострадали в боях за город, а до ремонта у новых властей руки еще не дошли: караваны ходят, жилы не рвутся, а остальное до победы подождет.
– Ну, прибавили шагу! – скомандовал Пезаро.
Эводио перевел ради кауниан – хотя слово «ради» было в данном случае обманчиво.
На вокзале было сыро, мрачно и темно – лампы не горели. Каблуки Бембо стучали по мраморному полу, и между стенами гуляло эхо. Крыша протекала. Пару дней назад прошел дождь – снег в Громхеорте видели нечасто, – и на полу остались лужи. Ледяная капель затекла Бембо за шиворот. Жандарм, крепко выругавшись, вытер шею ладонью.
Подошел парень из полевой жандармерии с блокнотом на планшетке.
– И сколько вы чучельных детей нам приволокли? – осведомился он.
– Пятьдесят, – ответил сержант. – Какую квоту нам установили, столько и получите.
Он выпятил грудь, но впечатляющее брюхо сержанта все равно выпирало больше.
– Хорошо, – промолвил парень с планшеткой, не слишком впечатлившись. Он пометил что-то в блокноте. – Пятьдесят, значит? Гоните на двенадцатую платформу и загружайте в вагон. На двенадцатую, не перепутайте!
– Не глухой! – с достоинством огрызнулся Пезаро.
Если бы к нему подобным образом обратился другой жандарм, сержант из него душу бы вытряс, но с солдатами шутки плохи, а поскольку парня из полевой жандармерии Пезаро не мог обматерить, то выместить злость ему пришлось на безответных каунианах под стражей:
– Пошли, недоноски вшивые! Пошевеливайтесь! Двенадцатая платформа, вам сказано!
– Любит пошуметь наш толстяк, а? – вполголоса заметил Орасте.
– Ты только заметил? – отозвался Бембо и, когда его напарник хохотнул про себя, добавил снисходительно: – Ну кто ж не любит?