Наблюдать за повешением оказалось еще отвратительней, чем думал Гаривальд. Альгарвейцы просто накинули пленникам петли на шеи, перебросили веревки через верхнюю перекладину и подтянули подвешенных – болтать ногами, пока не задохнутся.
– Вот что бывает с теми, кто поднимет оружие против Альгарве! – объявил командир, когда партизаны еще бились в петлях. – Эти свиньи заслужили свое. А вы и не пытайтесь! Пошли все вон!
Несколько человек – далеко не одни бабы – потеряли сознание. Гаривальд с Аннорой не стали ждать, пока тех приведут в чувство, и со всех ног припустили к себе.
– Что там было? – со страхом и любопытством спросил Сиривальд. – Что они делали?
– Ничего, – буркнул крестьянин. – Ничего не делали.
Сын поймет, что это было вранье, едва выйдет из дому; альгарвейцы оставили повешенных болтаться в петлях. Но рассказать о случившемся Гаривальд не мог. Сейчас – не мог.
Сиривальд обернулся к матери:
– Ну что там было? Ну расскажи!
– Там убили двух человек, – бесстрастно отозвалась Аннора. – И больше ни о чем не спрашивай.
По тону ее Сиривальд понял, что с ним будет, если он ослушается. Мальчишка кивнул – тон этот был ему знаком хорошо.
Аннора нашарила крынку с самогоном и сделала большой глоток.
– Мне немного оставь, – предупредил Гаривальд.
Ему тоже хотелось упиться до беспамятства. Аннора отхлебнула еще и отдала крынку мужу. Самогон переходил из рук в руки, пока супруги не повалились на лавку бок о бок.
Когда Гаривальд проснулся, то пожалел, что альгарвейцы его не повесили. Голова звенела, как наковальня под кузнечным молотом, а во рту словно куры нагадили за ночь. Когда крестьянин попробовал опохмелиться, желудок бурно запротестовал.
И как только Гаривальд пришел в себя, перед глазами его снова возникли повешенные партизаны. Это показалось ему неплохим поводом допиться до белой горячки. И не просыхать до самой весны, если не дольше.
Аннора, стоило ей открыть глаза, тоже с несчастным лицом потянулась к крынке. Гаривальд подвинул ей самогон. Жена его отчаянно присосалась к посудине, потом, морщась, утерла рукавом губы.
– Это взаправду было, – прохрипела она.
– Ага. – Звук собственного голоса показался Гаривальду невыносимым. А ответ – еще хуже.
– Мы, конечно, не хотели видеть у себя рыжиков, но я не думала, что они утворят… такое, – прошептала жена.
– Я тоже, – признался Гаривальд. – Теперь нам не придется дивиться байкам стариков о том, чего они насмотрелись в Войну близнецов. Теперь мы сами знаем.
В мозгу его начала складываться новая песня – о том, как двое ункерлантских партизан молча встретили свою смерть. С этой песней ему придется осторожничать еще пуще, чем с большей частью тех, что он уже сочинил. Но у тех двоих остались друзья в лесах, друзья, которые ускользнули из лап альгарвейцев. Они захотят услышать такую песню – погибшие были их товарищами. Кроме того, когда прилаживаешь размер и рифму, забываешь о похмелье…
Ближе к концу дня, когда крестьянину пришлось выйти из дому, он смог добавить к новой песне еще несколько подробностей. После казни альгарвейцы-фронтовики покинули Зоссен, а виселицу оставили. Тела раскачивались на ветру. Снять их никто не осмеливался. У обоих на груди висели наскоро намалеванные таблички. Написано было по-ункерлантски – Гаривальд признал буквы, хотя сам читать и не умел. Должно быть, там говорилось о том, кто были казненные и что глупо сопротивляться альгарвейцам. Что еще могли там накорябать солдаты Мезенцио?
Гаривальд поторопился домой. Слова вихрем кружились в голове. Запершись в избе, он вновь припал к крынке с самогоном. Аннора, судя по расслабленному выражению лица, пила беспрерывно все это время. Теплые стены и жаркая печь уберегали крестьян о зимних морозов, так же как деревенские избы уберегали от самых страшных ужасов войны. Но теперь война пришла к ним в дом. Альгарвейцы открыли ей дверь.
– Будь они прокляты! – прохрипел Гаривальд.
Жене его не понадобилось спрашивать, о ком речь.
– Будь они прокляты, – пробормотала она. – Чтоб их силы преисподние побрали…
– Пьокьяты! – весело повторила за ними Лейба.
Она еще не понимала смысла слов – но если родители так упорно это повторяют, значит, интересно.
Слезы – легкие пьяные слезы – покатились по щекам Гаривальда. Он в отчаянии прижал в груди точку. Лейба пискнула и попыталась вывернуться – отцовская ласка доставалась ей нечасто. Но Гаривальд только что посмотрел смерти в лицо, и страх не оставлял его.