– Наши победы опираются на завоевания Альгарве, – ответил Хадджадж. – Нельзя поспорить, что Альгарве для нас является более удачным союзником, нежели Ункерлант, – в конце концов, от Биши до Трапани дальше, чем до Котбуса. Но если бы выбор оставался за мной, я не стал бы связывать наши судьбы с бандой убийц. Оттого и попытался вырываться из этой ловушки.
Царский смех был горек, точно зерна, какие порою жевали зувейзины, чтобы не заснуть.
– Ты не находишь, что на этой войне не стоит вспоминать о чести? Король Мезенцио посылает на бойню своих соседей, конунг Свеммель – своих подданных. Не самый приятный выбор, тебе не кажется?
– Не кажется, и я рад, что вы понимаете это, ваше величество, – ответил Хадджадж, почтительно склонив голову. – Поскольку честь мертва – честь принесена в жертву кровавой волшбе, – нам остается лишь следовать собственным интересам. И мы этим заняты по мере сил.
Царь Шазли кивнул.
– Держава в долгу у тебя, мой старый соратник. Без твоих дипломатических усилий Ункерлант до сих пор удерживал бы куда большую часть наших земель и еще больше опустошил бы в боях.
– Я не заслужил такую вашу доброту, – промолвил министр скромно, как любой разумный человек в ответ на царскую похвалу.
– А ты, Хадджадж, одна из главных подушек, поддерживающих царство, – отозвался Шазли. – Я понимаю это так же ясно, как понимал мой отец.
Другие жители Дерлавая сказали бы не «подушка», а «столп». Хадджадж, куда лучше большинства соплеменников осведомленный об иноземных обычаях, понимал это. Годы, проведенные в альгарвейском университете, а затем в дальних странах, порою заставляли его со стороны взирать на вековые обычаи Зувейзы и находить нелепым то, что остальным казалось привычным. «Ну и что с того?» – подумал он. Как будто в других землях нет странных обычаев.
– Так, значит, – подытожил Шазли, – движемся прежним курсом и надеемся, чтобы Альгарве одержало победу и наши успехи не начертаны на песке?
Альгарвеец или жители каунианской державы – да, пожалуй, и Ункерланта – сказал бы «писаны на воде». Но вода в Зувейзе почиталась драгоценностью, а песка в прожаренной солнцем пустынной земле было даже слишком много.
Хадджадж покачал головой. Снова он задумался не ко времени. В последние годы это случалось с ним все чаще и чаще, к отвращению министра, – неужели так и начинается маразм? Старческого слабоумия он боялся сильней, нежели слабости и хворей, приходящих с возрастом. Оказаться закованным в продолжающее существовать тело, когда разум теряет себя кусочек за кусочком… Старика передернуло. И снова он задумался – теперь уже о том, как нехорошо задумываться посреди разговора.
– Если бы силы горние смилостивились, – ответил он с запозданием, проклиная себя из-за этой запинки, – мы бы глядели через южную границу, как последний альгарвеец с последним ункерлантцем расколотят друг другу лбы дубинами. – Он вздохнул. – В жизни все не так удачно складывается, как нам бы хотелось.
– Сие, мой старый соратник, суть древняя и великая истина – даже для носителей короны, – отозвался Шазли и поднялся на ноги, давая тем самым понять, что на сегодня аудиенция закончена.
Под хруст старческих суставов министр поднялся и отвесил царю прощальный поклон. Среди нынешних монархов Шазли мог считаться приятным человеком: не гневливый солдафон вроде Мезенцио и тем более не тиран, готовый видеть убийц в каждой тени, как Свеммель. Впрочем, вожди зувейзинских племен давали своим царям меньше воли, чем альгарвейские аристократы, в то время как дворянство старого Ункерланта за годы усобиц изрядно проредилось, и на место ему пришли выскочки. Свеммель забрал себе столько власти лишь потому, что у него не осталось соперников.
Почтительно распрощавшись с его величеством – на что ушло еще с четверть часа, – Хадджадж отправился в другое крыло дворца, где размещалось министерство иностранных дел. Места более прохладного не нашлось бы во всей Бише: толстые стены из кирпича-сырца побеждали даже зувейзинскую жару.
– Никаких новых сообщений, ваше превосходительство, – доложил секретарь Хадджаджа, Кутуз, когда министр заглянул к себе в кабинет.
– Благодарю, – промолвил Хадджадж.
На Кутуза – опытного порфессионала – министр поглядывал с тщательно скрываемым подозрением. Прежнему секретарю он доверял, а тот оказался ункерлантским наймитом. Как бы хорошо ни проявил себя секретарь, Хадджадж понимал, что привыкнет к нему еще нескоро – если вообще привыкнет.
– Раз такое благолепие, – заметил он, – я, пожалуй, отправлюсь к себе в поместье. Будь так любезен, пошли за моим кучером.