– Я Иштван, сын Альпри, – ответил солдат, – из деревни Кунхедьеш.
– А-а, – протянул старик и кивнул. – Тогда добро пожаловать, сородич. Ясных звезд тебе.
– И тебе, сородич, пусть светят они ярко и долго. – Иштван поклонился и зашагал прочь.
Уже по дороге он осознал, что даже разговаривает теперь не так, как старик. Родной местный говор за годы службы стал казаться грубым и простецким. Теперь Иштван изъяснялся изящней, глаже. Среди сослуживцев он мог сойти за деревенщину, но дома каждое слово выдавало в нем горожанина.
Кунхедьеш, как любая дьёндьёшская деревня, прятался за внушительным частоколом. Сколько было известно солдату, его родной поселок жил в мире с двумя соседними деревнями, а вся долина – с лежащими рядом, однако спокойствие это могло быть нарушено в мгновение ока. Голос часового на вышке прозвучал весьма сурово – прохожему велено было назваться по имени.
– Я Иштван, сын Альпри, – ответил солдат, – и если ты, Чоконаи, сию секунду меня не впустишь, я тебе так врежу – света белого не взвидишь!
– А ты что, и войско с собой приволок? – со смехом поинтересовался часовой, он же двоюродный брат солдата, но держать Иштвана под воротами не стал и, ссыпавшись по ступеням, отворил калитку.
Когда ворота закрылись за спиной солдата, молодые люди обнялись.
– Звезды пресветлые, – воскликнул Чоконаи, – как же я рад тебя видеть!
– Звезды пресветлые, – в тон ему отозвался Иштван, – как же я рад, что ты меня видишь!
Чоконаи рассмеялся. Иштван – тоже, хотя вовсе не шутил: в бою ему не единожды казалось, что в родной деревне его больше не увидят.
За оградой дома Кунхедьеша стояли как прежде: приземистые, суровые, каменные или кирпичные, под остроконечными крышами (чтобы не скапливался снег), крытыми сланцевой плиткой (чтобы факел не смог их поджечь). И стояли они не впритык – чтобы от врага отбиваться было сподручней. А все-таки теперь деревня казалась Иштвану тесной – не то что прежде, когда он не видывал еще мира. «Сначала долина мне мала показалась, теперь в деревне тесно, – подумалось солдату. – Да что это со мной?»
– Ты, верно, рад, что вернулся, – заметил Чоконаи.
– Еще бы, – невнятно пробурчал Иштван, хотя сейчас это занимало его меньше всего.
– Ну так не стой столбом! Я тебя провожу до дому – вряд ли еще кто объявится. У нас и одного-то путника за день не дождешься, а о двоих и говорить нечего.
Судя по улыбке, Чоконаи был вполне доволен жизнью в такой глуши. Иштван когда-то и сам так думал. Сейчас он оглядывал лавки и корчмы – неужели все и прежде было таким маленьким? Таким убогим. Как же он раньше этого не замечал? И не представлял, что можно жить иначе. А теперь узнал – и родной Кунхедьеш будто съежился, как садится шерстяная кофта после стирки.
Навстречу им шел здоровенный мужик лет на десять старше Иштвана. Звали мужика Короши, и в прежние времена он попортил Иштвану немало крови. Как и раньше, Короши шагал нагло и развязно, но с тех пор, как и все в деревне, сильно сдал в размерах. Иштван шел ему навстречу, не напрашиваясь на ссору, но и не собираясь уступать – и Короши покорно уступил дорогу, даже не огрызнувшись.
– С возвращением, Иштван, – промолвил он. – Ясных звезд тебе.
– И тебе того же, – отозвался солдат, поперхнувшись от неожиданности, и покосился на Чоконаи – того дружеское приветствие Короши удивило не меньше.
«Должно быть, все дело в мундире». Солдат не сразу сообразил, как выглядит в глазах односельчан: как боевой ветеран, повидавший немало сражений и готовый развязать еще одно.
– Вон твой дом, – указал Чоконаи. – Не забыл? А я побежал обратно. Если заметят, что у ворот никого нет, мне влетит.
– Да чтобы я родной дом забыл? – воскликнул Иштван. – Если ты думаешь, что я такой дурак, может, и правда надрать тебе уши?
Чоконаи удрал.
Странно, но родной дом был совершенно таким же, каким запомнился. Поразмыслив, солдат понял, почему – для него этот дом уменьшился уже давно: в младенчестве казался огромным, в юности стал обычным. Таким и остался. И служба в армии никак не повлияла на завершившийся процесс.
Вместо окон в доме Иштвана были бойницы – как в любом другом доме Кунхедьеша. С кухни потянуло изумительным ароматом матушкиного паприкаша, и солдат едва не захлебнулся слюной. Все вокруг казалось маленьким и убогим, а вот запах паприкаша стал еще вкусней. Давненько он не чуял такого сладостного духа. Иштван сглотнул и постучал в дверь.
В доме загомонили, и миг спустя Иштван увидал прямо перед собою свое сгорбившееся и постаревшее подобие.
– Отец!