— Так что же мне делать? — произнес растерянный князь. Его мысли были настолько тяжелыми, как тучи перед грозой. Только вот дождь спасительных идей все никак не мог разразиться, чтобы принести князю облегчение. — Если я выдам оружие люду, они повернут его против меня. Если прикажу дружине разогнать уже вооруженную толпу, залью Киев кровью.
— Любый мой, — вступила в беседу Гертруда, — посули народу отмену налогов на время, пока не изгоните половцев. Выступайте в поход сообща дружиной и народным ополчением. Только выдай ополчению оружие похуже, чтобы его было не жалко. И то выдай не всем желающим, а ограниченному количеству, чтобы ополчения было не намного больше дружины. А после победы над степняками народ подуспокоится. Ну а ты потом устрани вожаков бунтовщиков и снова можно возобновлять налоги. Так и овцы будут целы, и волки сыты, так, кажется, у вас говорят? Только тебе самому нужно будет выйти и поговорить с народом, тогда он тебя должен послушать. А уж если князя слушать не захочет, тогда пусть дружина это быдло разгонит.
Предложение великой княгини, возможно, было самым правильным в сложившейся ситуации, и Изяслав это понимал, но не хотел его вот так вот сразу принимать. Он думал о том, что бояре скажут, будто княгиня, а не он, принимает судьбоносное для державы решение. Его гордость не могла ему позволить подчиниться совету жены на глазах у подчиненных.
— Может у вас, в Польше и приняты всякие хитрости, — раздраженно сказал он, — а мы — русичи — люди простые и решение здесь должно быть простое. Вот только осталось понять, какое именно…
Бояре смотрели на князя с надеждой, что сейчас он примет правильное решение, народ утихомирится и все пойдет, как раньше. Больше никаких идей никто не предлагал. Пока что князь только согласился с предложением Коснячко усилить охрану дворца.
В это время в зал совета вбежал запыхавшийся гридень.
— Княже, черный люд прошел через ворота детинца и подходит к твоему двору. В руках у них факела, а некоторые вооружены вилами и копьями. Что прикажешь делать? Кстати, воевода, — обратился он уже к Коснячко, — дюжина восставших ворвались на твой двор, тебя ищут.
Коснячко на мгновение побледнел, а потом со злостью сказал князю:
— Поступай, как знаешь, княже, а я беру своих людей и пойду выгонять этих изменников со своего дома.
Он резко развернулся на каблуках и быстро зашагал к дверям.
Князь заметно испугался. Он заерзал на троне и сказал, стараясь придать своему голосу решимость, что, впрочем, не особо у него получилось:
— Приказываю охране терема держать строй и никого в терем не пущать. Я буду из окна говорить со своим народом.
Он подошел к стрельчатому узкому окну. Вечерело. За окном сгущались сумерки, но тем ярче становился свет от факелов, установленных возле крыльца и вдоль крытой тесаной галереи. Из ворот, ведущих к княжьему терему, тоже приближался колеблющийся свет от многочисленных факелов. Внизу возле ступеней терема стояла двойная цепь дружинников. Княжий двор постепенно заполнялся народом. Вперед вышел народный вожак кузнец Славута. Вместе с ним стоял тощий монах. Вышаты за их спинами почему-то видно не было.
— Мы пришли к князю Изяславу за правдой, — сложив руки рупором, громко сказал кузнец, — и за оружием. Ежели нам выдадут оружие для борьбы со степняками, и князь с дружиной пообещает выйти вместе с нами в поход не позднее, чем через три дня, то на этом наше восстание прекратится, и мы вернемся по своим местам. Правду я говорю, братцы?
— Да! Верно! — одобрительно зашумела толпа.
— Княже, ежели ты не боишься своего народа — выходи к нам, потолкуем!
Князь вышел на крытую галерею и поднял руку вверх. Гул в толпе вначале усилился, а потом постепенно затих.
— Жители славного града Киева! Это похвально, что вы горите такой любовью к Родине и готовы защищать ее. Я тоже готов сражаться вместе с вами против поганых. Мы можем выдать оружие не всем, а только пяти тысячам желающих и выступить, но не через три дня, а через неделю, когда договоримся с черниговцами. Так что расходитесь по домам, а завтра вас начнут собирать по дворам по сотням и тысячам и будем готовиться к новому походу.
— Хорошо говоришь, княже, а почему же вчера за те же самые слова нас посадили в поруб? Не обманешь ли ты нас в этот раз? — недоверчиво спросил Славута.
«Да кто вы такие, чтобы сомневаться в моих княжеских словах?» — гневно подумал Изяслав, а вслух произнес: — Я — ваш князь, и мое слово крепко! Могу крест целовать на своих словах!