— Да знаем мы силу твоего крестного целования, — негромко сказал тощий монах.
— Ну что, братцы, поверим князю? — повернулся Славута к восставшим.
Толпа разделилась во мнениях. Наиболее законопослушные готовы были уже расходиться по домам, ведь князь услышал их требования и сам вышел к ним. Более скептичные, которых все же было меньше, предлагали заключить ряд между народом и князем, чтобы сказанное Изяславом было записано на пергаменте и скреплено княжеской печатью. Восстание уже готово было угаснуть, но тут случилось неожиданное. С крыши княжеского терема в горожан внезапно полетели стрелы. Первая стрела попала точно в лоб тощему монаху, вторая — пробила плечо Славуты. Остальные стрелы стали точно поражать восставших, опрокидывая на землю одного за другим. Мстислав, Сергей и Кытан одновременно подняли головы вверх. На крыше терема стояло около десятка одетых во все черное стрелков, искусно поражающих людей внизу. Они выпустили по нескольку стрел в толпу практически в упор и исчезли, так же быстро, как и появились. Но это и было то самое масло, которое вовремя подлили в затухающий было пожар народного восстания.
— Князь нас предал! Смерть Изяславу! — вытаскивая стрелу из руки, прокричал Славута.
— Смерть злодею! — взревела толпа.
В дружинников, охраняющих терем, полетели булыжники и факела. Один факел попал прямо в лицо молодому гридню, стоявшему без шлема. Как сухая степная трава, вспыхнули его длинные волосы, и бедняга, бросив оружие, закатался по земле. В ответ его сослуживцы начали копьями и мечами поражать восставших киевлян. Славута своим мощным молотом разбивал щиты дружинников, а остальные бунтовщики старались проткнуть их кольями и вилами.
Все это произошло так быстро, что Изяслав не успел опомниться. С минуту он стоял и смотрел на эту бойню в неком оцепенении, не до конца осознавая, что это наяву происходит здесь, в его тереме. Тогда, когда он уже почти договорился с народом. Наконец он встряхнул головой и проворно вернулся внутрь терема. Из зала совета бояре разбегались, увидев в окна, что творится снаружи. Изяслав безумными глазами смотрел на их суету.
— Княже, еще не поздно вызвать всю дружину и перебить бунтовщиков, — подошел к нему воевода Чудин.
Но князь посмотрел на него непонимающим взглядом и потом грозно рявкнул: — А ну, иди отсюда, ирод! Вы все предали меня!
Чудин махнул рукой и присоединился к беглецам.
— Любый мой, надо и нам бежать к моему племяннику Болеславу, в Польшу, — сказала князю Гертруда. — Иначе и нам и нашим детям висеть на воротах киевских.
— Да, ты права, как всегда, лада моя! — растерянно сказал Изяслав. — Быстро собираем наших сыновей, с собой берем пять сундуков с золотом, чтобы они не достались этим сволочам, и бежим скорее. Ох и поквитаюсь я с киевской чернью, когда вернусь…
Не прошло и часа как князь Изяслав со своим семейством, верными воинами и немалой частью сокровищ через Лядские ворота покинул Киев, бросив свою столицу на растерзание разъяренной толпы.
Как только началась стрельба, задняя часть толпы отшатнулась и потекла прочь от княжьего двора. Матвеева и его друзей и спасло как раз то, что они были в этой части толпы и не участвовали в дальнейшем побоище в княжьем тереме. Быстрым шагом они возвращались на Подол, где совсем недавно проходило вече. Навстречу им двигалась большая группа людей, возглавляемая Вышатой и высоким заросшим человеком в грязной одежде, но в чистом красном плаще.
— Дорогу князю киевскому Всеславу! — кричал Вышата, и ему вторили сопровождавшие освобожденного князя киевляне. Всеслав улыбался и гордо шел, взглядом победителя и нового хозяина осматривая киевские строения.
В голове у Сергея промелькнула мысль, что если бы не внезапные лучники, то договорившиеся с князем протестующие не стали бы мешать дружине снова вернуть Всеслава в поруб. И теперь ему стало ясно, кому выгодна смена власти в Киеве и на чье золото были наняты эти средневековые киллеры.
Половина бежавших с княжьего двора восставших присоединилась к приверженцам Всеслава и вновь отправилась на штурм резиденции своего бывшего великого князя. Другая половина, пользуясь неразберихой, пошла грабить дома нелюбимых бояр и зажиточных киевлян. В толчее, которая возникла из-за расхождения бунтовщиков в разные стороны, кто-то сбил капюшон с головы Кытана.
— Глядите, люди добрые, половецкий лазутчик, — прозвучал чей-то истошный крик. — Половцы уже в Киеве!