Над лагерем в утренней тишине раздался звонкий петушиный крик. Матвеев снова заерзал, чтобы хоть как-то размять затекшие конечности. Его движение не осталось незамеченным. Воин, который сидел у дерева в пяти метрах от него, толкнул своего дремавшего товарища и резко сказал что-то на непонятном языке (Сергей предположил, что это был какой-то диалект тюркского языка, однако все равно он не мог разобрать ни слова из сказанного). Разбуженный человек, потягиваясь и зевая, пошел к самому большому шатру, который стоял посередине поляны.
Спустя несколько минут из шатра, украшенного цветными орнаментами, вышел молодой высокий воин в ярком синем халате, стеганых голубых штанах и красных кожаных сапогах. На голове у него был слегка покрытый позолотой металлический шлем со стрелкой, защищающей нос. Судя по одежде и властной походке, которой он направился к пленнику, это мог быть командир всего отряда. За ним вслед устремились еще три человека. Серёга недоумевал, за какие заслуги он удостоился такой чести, что его будет допрашивать такая важная персона.
Когда воин подошел поближе, Матвеев разглядел, что у него было суровое решительное лицо с проницательными черными глазами, высокими скулами и узкими губами. Аккуратно подстриженные черные усы и борода дополняли образ военачальника. На вид ему можно было дать не больше двадцати пяти-двадцати восьми лет.
Несколько мгновений воин смотрел на Сергея, а потом позвал кого-то:
— Ченегрепа!
Из свиты полководца вперед вышел человек пожилого возраста в потертой войлочной шапке на голове, из-под которой до плеч спускались черные волосы с сединой. Он был одет в длинный потрепанный красный халат и обут в поношенные сапоги.
Полководец произнес несколько фраз по-тюркски, адресованных старику. Тот, очевидно, был переводчиком, потому что обратился к Сергею на старославянском языке с небольшим восточным акцентом:
— Ты кто еси будещь такой и пошто в стан кыпчакский пришель?
«Так, значит это все-таки кыпчаки, половцы по-нашему», — про себя отметил Серёга, а вслух сказал:
— Аз есмь инок-отшельник, живу в скиту на Святых горах, сюда прихожу иногда тело омыть и водицы чистой ключевой испить.
— А биться где так научилься?
— Был у меня духовный отец, в прошлом ратник у русского князя, и он меня и научил искусству боя, дабы наш скит от людей лихих боронить. К моей вящей печали, умер он два лета назад, и с тех пор я сам.
— Что это у тебя в одежде нашли? — сказал Ченегрепа, показывая Матвееву его «Нокию».
— Это камень, который я нашел в святых пещерах — мой талисман. Он приносит удачу мне и несчастья тем, кто его у меня желает отобрать.
Старый Ченегрепа брезгливо бросил к его ногам телефон и перевел молодому вождю слова Матвеева. Тот задумался на пару мгновений, а потом еще что-то сказал переводчику.
— А пошто одет ты не по-иночески, где твоя риза черная? — снова спросил Ченегрепа.
— Про то не ведаю, оставлял я её на берегу, и может быть унесло ее течением быстрым или стащил тать недобрый.
Ченегрепа перевел сказанное. Вождь кивнул и сказал пару слов.
— И еще хан вопрошает тебя. Чему ты обучен и какой от тебя еси толк, кроме молитв вашему Богу?
— Грамоту разумею, книги церковные читать могу, песни могу петь богослужебные и просто для развлечения.
Пока хан и Ченегрепа совещались, Серёга мысленно поблагодарил свою бабушку, вместе с которой он с детства ходил в храм, и даже последние пять лет был пономарём, что помогло ему освоить тексты на церковнославянском. Кстати, хоть Сергей и был «ребенком» своего времени, это было, пожалуй, единственное, что его отличало от большинства сверстников.
Молодой хан, разговаривая со своим переводчиком, периодически оценивающе поглядывал то на серебряный крестик на груди у Матвеева, то на его бородатую физиономию. Спустя несколько минут старик снова обратился к пленнику:
— На соглядатая и лазутчика ты не похож… Может ты воистину инок, но мы поклоняемся Тенгри-хану — Великому Синему небу. А потому твои молитвы нам не нужны. Все ваши книги скучны для хана Сакзя, а потому и твоя грамота ему не по норову. А вот песни он любит, так что, спой сейчас хану что-нибудь для души.
Это было, как говорится, предложение, от которого нельзя отказываться. Сергей попросил его развязать, встал, разминая затекшие ноги, откашлялся и запел первую пришедшую в его голову песню, которую в то время еще, естественно, никто не знал:
— Черный ворон, черный ворон
Что ж ты вьешься надо мной…
Это была одна из песен, которую они часто пели в дружеской компании у костра, когда хотелось, чтобы «душа развернулась».