Он говорил потоком, слова вырывались, как гной из вскрывшегося нарыва. Голос то срывался на шепот, полный ужаса, то крепчал от самоуничижения. Я сидела молча, как он и просил. Не перебивала. Не утешала. Просто слушала. Позволяла ему излить эту накопившуюся за месяцы горечь, этот яд вины и стыда. Моё сердце сжималось от боли – за него, за тот ад, в котором он жил, за ту страшную долю секунды на мосту, которая навсегда изменила всех нас. Но я понимала – ему *нужно* было это выговорить. До дна. И я была здесь, чтобы принять эту исповедь, эту муку, даже если каждая его фраза была иглой в мою собственную незажившую рану.
Он замолчал, опустошённый, опёршись лбом о холодное стекло окна, глядя в темнеющий город. Его плечи слегка подрагивали.
– Я знаю, милая Вики, – его голос стал тише, безнадёжнее, – что я никогда не смогу быть с тобой. Что ты уже сделала свой выбор. Что ты любишь Тэхёна… и это… это правильно. Он обернулся, и в его глазах не было ни капли упрёка, только бесконечная, выжженная пустота и горечь осознания. – И я больше не хочу быть твоей болью. Не хочу, чтобы моё присутствие, мои чувства… эта проклятая вина… отравляли тебя. Я умоляю тебя… прости меня. Если можешь. Прости не за то, что спас – за это я не прошу прощения, я был обязан! – а за всё, что было ДО. За мою слепоту. За мою слабость. За то, что допустил её к тебе. Я ужасно сожалею… каждую секунду… что всё так произошло. Что из-за меня ты…
Он не договорил. Слёзы, наконец, прорвали плотину, беззвучно потекли по его исхудавшим щекам. Он не пытался их смахнуть, просто стоял, сгорбленный, раздавленный грузом невыносимого раскаяния.
Я встала. Не спеша подошла к нему. Он не отстранился, лишь смотрел на меня сквозь водяную пелену с немым вопросом и ожиданием приговора. Я обняла его. Нежно, но крепко. Обвила руками его напряжённую спину, прижалась щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью рубашки рёбра и бешеный, неровный стук его сердца. В это объятие я вложила всё: понимание его муки, прощение, которого он так жаждал, благодарность за спасённую жизнь, за жизнь моего ребёнка, и… прощание. Прощание с той иллюзией, что могло быть что-то ещё. С той дружбой, что была до Лисы, до моста, до предательства.
– Чонгук, – прошептала я, чувствуя, как он напрягся, а потом обмяк в моих руках, его тело содрогнулось от сдерживаемых рыданий. – Я простила тебя. И прошу тебя… живи. Просто живи. Как раньше. Ты хороший человек. В тебе столько света, столько таланта, столько любви к жизни. Не хорони это в себе. Не позволяй этой тени съесть тебя целиком. Я отодвинулась, чтобы посмотреть ему в глаза, держа его за плечи.– Ты – хороший друг. И я хочу видеть тебя. Видеть твою улыбку, ту самую, солнечную. Видеть, как ты сияешь на сцене, как тебя обожают фанаты, как ты даришь им счастье. Как ты сам счастлив. Обещай мне. Обещай, что прекратишь винить себя во всех бедах мира. Обещай, что попробуешь… снова жить.
Он смотрел на меня, его тёмные глаза, полные слёз, искали в моих подтверждения, истинности этих слов. Потом он медленно, тяжело кивнул.
– Обещаю, милая Вики, – прошептал он, голос всё ещё дрожал, но в нём появилась слабая, хрупкая нота надежды. – Обещаю попробовать.
Мы еще долго сидели на диване, не разговаривая. Я просто была рядом, давая ему время прийти в себя, почувствовать, что он не один в этом новом, шатком мире после признания. Тишина была не неловкой, а… целительной. Потом я встала.
– Давай я заварю чаю. У тебя есть? – спросила я, стараясь звучать буднично.
Он кивнул, слабо улыбнувшись. – Думаю, в кухне что-то найдётся. Я… я редко тут бываю.
Пока я возилась на кухне, находя чайник, чашки, пакетики чая (настоящего чая, видимо, не было давно), пытаясь навести минимальный порядок на запылённой столешнице, я услышала громкий, настойчивый звонок в дверь. Чонгук нахмурился.
– Ты кого-то ждёшь? – спросила я, выглянув из кухни.
– Нет, – он покачал головой, выражение лица стало настороженным, почти испуганным. – Никого.