– Ну что, идем?
Глубоко вздохнув, я смотрю на него с сомнением и неуверенно киваю. Он улыбается и сжимает мою ладонь.
– Не трусь.
У меня улыбка совсем не получается.
Мы покидаем машину и идем в подъезд. Лифт игнорируем – на третий этаж можно подняться и пешком.
– А что если я не понравлюсь твоей маме? – спрашиваю негромко, медленно переступая со ступеньки на ступеньку впереди Никиты, тем самым тормозя и его.
Воспоминания о "теплом" приеме Никитиной бабушкой еще свежи, и повторения истории мне бы очень не хотелось.
– Ну что ж, – драматично вздыхает он, – тогда мне повезет избежать знакомства с твоими родителями, ну и придется искать себе другую девушку…
Я резко останавливаюсь. Он, конечно же, упирается в меня, и я, не оборачиваясь, делаю движение своей пятой точкой назад, толкая его в живот. Он обхватывает меня руками и мурлычет заигрывающе:
– А это так обременительно. Поэтому ты уж постарайся ей понравиться. Ради меня.
В притворном гневе я вырываюсь из его объятий и продолжаю считать ногами ступеньки. Мы подходим к правой двери на площадке третьего этажа. И прежде, чем позвонить, Никита говорит:
– Не волнуйся. Все будет хорошо. Кстати, маму зовут Галина Аркадьевна.
– Я помню, – киваю отрывисто. – А папу – Юрий Палыч.
– Папу можно просто – папа Юра.
Я приглушенно смеюсь, хотя все внутри меня трясется от страха и неуверенности в себе. Я чувствую себя хуже, чем перед дверью стоматолога. В детстве я их ужасно боялась и динамила школьные профосмотры, едва не доведя свои зубы до катастрофы. К счастью, у меня оказалась хорошая наследственность, и моя трусость не вышла мне боком. И хоть сейчас я по-прежнему боюсь посещать стоматолога и оттягиваю визиты к семейному врачу как только возможно, мой страх уже не такой панический, как раньше. Да и зубы всегда оказываются в порядке. Мне делают чистку и отпускают. Возможно, это слегка притупило мой страх.
Никита не звонит, а просто открывает дверь – Беловы тоже не запираются или нас ждали?
Я вхожу в неширокий коридор следом за Никитой и остаюсь за его спиной.
На звук открывающейся двери из дальней комнаты появляется высокая немолодая женщина со светлыми, слегка вьющимися, уложенными в аккуратную прическу волосами. Она улыбается мне, выглядывающей поверх плеча ее сына, так, будто знает меня сто лет и очень рада видеть. Я смущаюсь, но не могу не улыбнуться в ответ. Никита делает шаг в сторону, чтобы не загораживать меня собой, а я сразу чувствую себя незащищенной, будто раздетой.
– Здравствуйте, Кира. Спасибо, что согласились зайти к нам.
– Спасибо, что пригласили, – мямлю еле слышно.
Из ближайшей двери выглядывает усатый, чуть полноватый мужчина. Он улыбается сдержанней, но приветствует меня, как старую знакомую.
– Привет. Чего встали в прихожей? Проходите в комнату.
Мы входим в гостиную, в центре которой красуется большой накрытый скатертью стол и сервированный посудой и приборами стол. Я быстро считаю тарелки и понимаю, что мы – не единственные приглашенные.
– Будут еще гости? – шепчу на ухо Никите, приподнявшись на цыпочки, пользуясь тем, что мы пока в комнате одни.
– Будут, – отвечает он негромко, – но позже. Придут братья, привезут бабушку. Но мы успеем уйти, – быстро добавляет, наверное, заметив, как я побледнела. – Ма…
Договорить он не успевает – в комнату входит Галина Аркадьевна.
– Да, мы подумали, что знакомство со всей нашей большой семьей сразу будет слишком большим потрясением для вас.
Обращение на "вы" смущает меня, кажется, даже сильнее, чем сам факт первого в моей жизни знакомства с родителями молодого человека.
– Присаживайтесь, Кира, на любое понравившееся место. Сейчас будем пить чай.
Никакого чая я, конечно же, не хочу. Ничего не хочу, кроме как поскорее отсюда убраться. Мне так неловко и так страшно, что я близка к обмороку – конечности холодеют, кровь от лица отливает, а сердце бьется все медленнее, как будто тоже мечтает стать невидимкой. Мама освобождает край стола от расставленных тарелок и просит Никиту принести с кухни поднос со сладостями и чашки с ложками. Боясь оставаться с ней наедине, я увязываюсь за Никитой.
Его отца на кухне уже нет, и я могу немного расслабиться.
Пока Никита достает из ящика для столовых приборов и посудного шкафа требуемую посуду, я разглядываю светлый матовый гарнитур и кофейные шторы на окнах – вкус у его мамы явно есть. Закончив с наполнением подноса, Никита подходит и поливает из детской лейки раскидистый не цветущий цветок. Я вслух высказываю свое удивление этим непацанским занятием.