Что там кричали мне в спину, даже не прислушивался, хотел было броситть прямо там свой комсомольский билет на стол, но что-то отвлекло меня, и потому он со мной остался, но зол был так, что меня всего трясло. Это сейчас они все рьяные коммунисты и комсомольцы, а пройдет каких-то двадцать лет, первыми сожгут свои партийные билеты, напялят тяжеленые золотые кресты на шеи, так что головы не поднять и заделаются истинными христианами. Автомобили будут освещать, чтобы не ломались и святые их охраняли. Тьфу, противно даже думать! И первыми будут требовать, чтобы того самого Ленина, который вождь, из мавзолея убрали, потому как он весь вид белокаменной портит своим иссохшим телом. Правильно дед говорил, это не власть — это хапуги, карьеристы, дорвавшиеся до нее. Может и стояла когда-то власть у руля, да вот только вся вышла, а то, что осталось, порой и людьми то не поворачивается язык, назвать.
Уже на следующий день, написал заявление на увольнение в совхозе. И как оказалось, сделал это очень вовремя. Начало весны не сезон, работы практически нет, к тому же сказал, что собираюсь уехать отсюда, сказал что далеко, на край света, поэтому уволили меня без отработки, и в тот же день выдали на руки расчет и трудовую книжку, заодно сделали и выписку с места жительства, когда сказал, что буду продавать дом. Директор совхоза, сразу же ухватился за это. У него как раз сын женился недавно, и он подыскивал ему отдельное жилье. Наш дом его вполне устроил, причем не только дом, но и находящаяся в нем мебель. Одним словом, за все про все, включая лодку с мотором, сговорились почти за десять тысяч. Может и продешевил, однако дома в деревне не настолько дороги как в городе, да и по большей части он заплатил скорее за мебель, посуду, книги и хрусталь, что в доме имелись, все равно все это пришлось бы распродавать, куда я все это потащу. Одежду, кое-какие инструменты, ковер, что висел у меня над кроватью, и дедовское ружье с некоторым охотничьим припасом, отдал семье Василия Степановича. Просто отдал, бесплатно. Сказал, что дед так велел, а то никак не хотели брать. Гордые все. Зато потом, благодарил и пообещал присматривать за могилкой деда, типа в благодарность. Будет присматривать — нет, не знаю. Но как говорил сам дед: «Я ж на родной земле буду лежать. Уж она-то меня в обиду не даст!». Мотоцикл забрали влет за тысячу двести рублей. Цена нового была на пятьдесят рублей дороже, но поди достань этот новый. Только по большому знакомству. Поэтому даже не торговались. Да и мотоцикл, считай, что новый. Четыре года всего. Жалко было не сказать, как, но и ехать на нем за тридевять земель, это не серьезно. Ладно на машине, еще куда ни шло, а на мотоцикле, это глупость несусветная. Свой карабин с припасом троюродному дадьке вручил. С собой не утащишь, на перевозку нарезного оружия нужно разрешение иметь, да и я сам пока не знаю, где голову приклоню. А дядька профессиональный охотник, ему как раз к месту карабин пришелся. Очень благодарил, винтовка ведь практически новая, даром что год выпуска древний.
В общем распродал и раздарил все что мог, и остался гол, как сокол, если конечно не считать оставшихся у меня собственных вещей и денег на счету, которых в общей сложности скопилось больше мдвадцати пяти тысяч рублей. И только завершил все расчеты, как до меня донесли мысль о том, что из райкома партии в совхоз пришло распоряжение, касающееся именно меня. Вроде как я оказался чуждым элементом, неизвестно какими путями пролезшим в коммунистический союз молодежи, и творил собственные делишки прикрываясь гордым званием комсомольца.
— Мало того, что в такой день похороны устроил по религиозному обряду, так еще и сам стоял крестился у могилы!
Одним слово предлагалось устроить комсомольское собрание, объявить мне выговор с занесением, а еще неплохо было бы снять, из-за какого-нибудь нарушения, меня с занимаемой должности, и перевести на любую другую работу с меньшим окладом жалования. А если я подниму скандал, так и уволить с позором, как хапугу и тунеядца по статье, за постоянные прогулы и нарушения трудовой дисциплины.
Все это рекомендовали директору совхоза в телефонном разговоре, поступившим откуда-то сверху, все же там не дураки сидят, чтобы на себя такую бумагу заводить. Директор не сказал, кто именно звонил, но тыкал пальцем в небо и говорил с придыханием. Видно было, что человек очень опасается последствий. А он за проданный ему дом, со всеми прилагающийся вещами и прочим, все-таки испытывал некую, ко мне, благодарность, да и деда очень уважал, поэтому первым делом известил об этом меня, попросив сильно не задерживаться в поселке, а то, кто его знает… Тем более, что я уволился еще до этого звонка.