Начальство, посылая его, дало понять, что оно и само сознает малую вероятность успеха, но его, Михеева, задача — доказать эту маловероятность, чтобы больше не возвращаться к вопросу и с чистой совестью сдать письмо-сигнал в архив. Или же, наоборот, представить доказательства перспективности дела.
Что же он, Михеев, скажет там, в Свердловске?
Доказать маловероятность, а по сути дела, невозможность успеха не трудно. Но с чистой ли совестью он будет доказывать это? Ведь еще не все ниточки прощупаны, узелок не распутан. Существуют непреложные три шанса успеха. И вторая, совсем почти еще не троганная, версия. Нет, о невозможности он говорить не будет…
А о чем будет? О перспективности? Три шанса из ста на перспективность. Большего же он, к сожалению, представить ничего не может.
Так как же быть?.. А пусть вот так и будет — он скажет все так, как есть, отказавшись от мысли подбирать доказательства под какой-то заранее намеченный вывод. Маловероятность? Да. Но не невозможность. Перспективность? Гм… Как сказать… Но не полное отсутствие перспективы. Так он и скажет.
— Так и скажем! — произнес он вслух, бросив в чемодан платяную щетку и оглядывая комнату — не осталось ли чего своего.
— Ты мне? — окликнула его из кухни Анисья Тихоновна. Сквозь приоткрытую дверь оттуда доносился аппетитный запах отдыхающих после печи рыбных пирогов. Заботливая хозяйка готовила Михееву дорожные постряпушки.
— Это я сам с собой, Анисья Тихоновна, — весело откликнулся Михеев.
— Приятно, значит, поговорить с умным человеком?
— Вот именно, — согласился, улыбнувшись, Михеев.
Он скинул гимнастерку и взял стаканчик бритвенного прибора, собираясь пойти за горячей водой, но у дверей остановился — хлопнула входная дверь и со двора в кухню вошел кто-то посторонний.
— Доброго здоровья! — приветствовал хозяйку женский голос.
«Ну, раз женщина, значит, надолго», — подумал Михеев и, отойдя от двери, занялся принесенной утром газетой. Однако сосредоточиться не удалось — разговор сквозь неплотно прикрытую дверь был довольно хорошо слышен.
— Нет, милая моя, не могу, не проси, — убеждала гостью Анисья Тихоновна. — Я бы ничего, да сын не велел. Дом, говорит, казенный, неудобно это — брать нам что-нибудь на сохранение.
— Аты уважь. Сын-тоне узнает. Зачем ему знать… — негромко настаивала просительница. — Я в долгу не останусь.
Приглушенный голос ее показался Михееву знакомым, но гостья, по-видимому, сидела спиной к его комнате и ее речь он разбирал с трудом.
— Да господи, не надо нам ничего, что ты! А от Андрея своего я отродясь не таилась. Да и зачем это? Мало в Тобольске голбцев, что ли? Через весь город два мешка к нам повезешь, неуж ближе нет?
— Есть-то есть, да ведь здесь знакомее. Сколько лет жила, привыкла, — не сдавалась гостья.
Анисья Тихоновна дипломатично молчала, давая понять, что решения не изменит.
— Что, приехал сын-то? — спросила после выжидательной паузы гостья, указывая, очевидно, на комнату Михеева.
— Нет еще, на неделе жду. Гость там, Андрея знакомый.
«Умно конспиративничает Анисья Тихоновна, молодец! — отметил про себя с улыбкой Михеев. — Сыну следует, научилась».
— Ну, нельзя так нельзя, — заявила гостья, скрипнув стулом. — А согласишься, очень благодарная тебе буду, что уважила.
— Не обессудь, — вздохнула хозяйка.
Услышав стук захлопнутой двери, Михеев вышел в кухню.
— Что это за гостья у вас была?
— Знакомая одна. Картошку на семена купила, просится в голбец к нам. Раньше она когда-то здесь жила и привыкла, говорит, к старому месту. Я бы и пустила, да Андрей не велит. Ну, собрался? Пирожок-то уж остыл, дай, уложу тебе.
— Спасибо, Анисья Тихоновна. Напрасно вы это, пропитаюсь как-нибудь.
— Вот то-то и оно, что как-нибудь. Наживешь язву в желудке от пристанской да вокзальной снеди. Знаю я вашу жизнь перелетную. Мой-то тоже все в разъездах. Приедет — худущий, в чем душа держится…
Вечером Михеев, тепло попрощавшись со своей доброй хозяйкой, выехал на пристань.
Найдя на пароходе свою каюту, опустил створку окна, чтобы выветрить запах карболки после недавней дезинфекции, и постелил постель, надеясь сразу же уснуть. Но быстро — не удалось И долго ворочался, возвращаясь памятью то к одному, то к другому из впечатлений последних дней.
Как из якорного клюза, поползла длинная цепочка бессвязных мыслей-видений. Обелиск Ермака на крутом берегу… Николай Романов, разгуливающий по саду губернаторского дома… Бульвар против Управления, теперь уже, наверное, вовсю вскипевший зеленью… Анисья Тихоновна, заботливо укладывающая в его чемодан свои постряпушки…