Не беда, что они не могли не видеть в этих книжонках явного извращения фактов, свидетелями которых были они сами, злобных вымыслов и клеветы — в бессильной злобе ко всему «красному», они с охотой принимали желаемое за действительное.
Но было в этой литературе и много такого, что, несомненно, должно было заинтересовать будущего историка великой эпохи — вырвавшиеся сквозь зубы признания, фальшиво истолкованные, но непреложные факты, неприкрытые откровения людей, которым уже нечего больше терять.
Коровин, еще будучи комиссаром партизанской бригады, сумел по-своему оценить значение таких документов для пропагандистской работы и умело использовал белогвардейские газеты и листовки в своих докладах и выступлениях: партизаны от души хохотали над неумелыми выдумками белогвардейских писак. А потом зачитанный на митинге какой-нибудь изуверский приказ, взятый из колчаковской газетки, производил на них не меньшее впечатление, чем зажигательная речь, зовущая в бой.
Еще в эти годы Коровин мечтал когда-нибудь засесть за историю гражданской войны в Сибири, собирал для этого материалы, в том числе и белогвардейскую литературу. Когда давняя болезнь вынудила его оставить работу на КВЖД, он вернулся в родной Омск с чемоданом, набитым подобными изданиями, и стал нештатным сотрудником Истпарта, зарывшись с головой в собранные им материалы. Но болезнь прогрессировала, силы таяли, и Коровин с грустью сознавал, что дело, задуманное им еще в годы боев, ему едва ли удастся завершить. С тем большей охотой он предоставил возможность Михееву ознакомиться с собранными материалами.
Михеев понял, что напал на самый настоящий клад — пусть не прямо, а косвенно, но он мог пролить свет на многие темные стороны дела, которым он занимался.
Страница за страницей, стараясь не пропустить ни слова, как бы взвешивая каждую фразу, положив перед собой бумагу и карандаш, проштудировал он толстую (в 300 страниц со 144 иллюстрациями) книгу колчаковского следователя Н. Соколова «Убийство царской семьи», изданную в 1925 году в Берлине.
Назначенный Колчаком 5 февраля 1919 года руководить следствием по делу о расстреле Николая II, судейский чиновник Соколов, не в пример его предшественникам на этом посту, тянувшим без особого успеха следствие с 30 июля 1918 года, рьяно взялся за дело. И, можно сказать, посвятил ему всю свою дальнейшую жизнь, как сообщает об этом в книге и он сам и автор предисловия князь Н. Орлов. Соколов сумел поставить дело на широкую ногу — опросил сотни свидетелей, собрал и изучил тысячи документов, провел десятки научно-технических экспертиз, многочисленные тщательнейшие обыски и раскопки. Даже пуговица, оторвавшаяся от царских штанов и найденная потом в Ипатьевском доме, интересовала его как важное вещественное доказательство (доказательство чего — он и сам толком не знал), и он скрупулезно описывал ее, фотографировал и отдавал на экспертизу. В дни, когда колчаковцы начали свой великий драп на Восток и «освободителям России» было уже не до остатков царских штанов, о Соколове забыли и лишь пренебрежительно отмахивались от настырного следователя. Но он не сдавался, требуя к себе повседневного внимания, людей и средств для продолжения работы, возя за собой целый вагон «вещественных доказательств» и разных бумаг. Полусумасшедший фанатик, с явно расстроенной психикой, он мнил себя историческим лицом, коему суждено осветить одно из величайших дел эпохи. Увы, даже его сподвижники смеялись над ним, видя смехотворность его потуг выдать за эпохальное событие рядовой закономерный акт революционной неизбежности.
Даже в суматохе отступления, когда Соколову пришлось сменить сначала комфортабельный специальный поезд на отдельный вагон, потом вагон на отдельное купе (и тс слава богу!), а в конце концов и купе — на место из милости в чьем-то купе, он не уставал приставать к людям с допросами, истово скрипеть пером по ночам, лист за листом пополняя «дело», до которого никому уже не было никакого дела.
Возмущенный невниманием колчаковского командования к его усилиям, он слонялся по приемным салон-вагонов высоких представителей союзников, предлагая принять под свою опеку его архив, а когда те отмахивались от него, как от назойливой мухи, умолял о содействии разных титулованных представителей русской знати и рядовых, очумевших от ярости монархистов, играя на их «патриотических» чувствах. Умолял спасти собранные им материалы и его самого — вершителя исторической миссии. Увы, все, озабоченные более всего своей собственной судьбой, квалифицировали эту миссию не исторической, а — совершенно справедливо — истерической.