Октябрь 1919 года. Омск — столица «Колчаковии». На запорошенных ранним снежком запасных путях — составы блещущих огнями и шелком занавесей салон-вагонов, согнанных сюда, кажется, со всей Сибири, и просто вагонов — спальных первого класса, второклассных и третьеклассных и, наконец, просто теплушек.
Армия жалась поближе к железной дороге — артерии жизни, страшась оторваться от нее и остаться в этих зловеще молчащих лесах, где из-за каждого дерева жди выстрела; в мертвящей пустынности безжизненной степи, среди притаившихся, страшных своей безлюдностью деревень, где сквозь протаянный в окне кружок за тобой следит чей-то ненавидящий взгляд…
Армия — на колесах. И штабы — на колесах: не то сейчас время, чтобы занимать под них лучшие особняки, свозя туда со всего города награбленную мебель, ковры, посуду, вина и прочий домовой антураж… Удирающему зайцу не нужна комфортабельная кочка, чтобы осмотреться и определить расстояние от своего хвоста до пасти собаки. Тут, все понимают, оперативность требуется, а не комфорт.
Штаб начальника снабжения, где служил Кобылин-ский, наполовину тоже стоял на колесах. И жили там же, в вагонах — офицер для особых поручений всегда нужен под рукой. Но поручений все меньше и меньше, они все сумбурней и бестолковей — обстановка меняется не по дням, а по часам.
Зато волна беглецов все больше и напористей. Сколько их! Кого только нет… Мельтешат между забитыми путями, шарахаясь от окриков часовых у служебных вагонов, тут же торгуя барахлом, меняя часы на кусок хлеба, бриллиантовое кольцо за котелок картошки… Штатские генералы с выпущенными из-за ворота форменного вицмундира «Аннами на шее» и «Владимирами»; степенные нувориши с золотыми цепочками поперек живота; модные (недавно еще!) адвокаты и архитекторы, и здесь — на железнодорожных путях — витийствующие о путях спасения России от большевиков; крикливая орава вездесущих приживалок; непризнанные поэты и признанные шулера; длинноволосые художники, алчно вдыхающие запахи, несущиеся от штабного вагон-ресторана, и накрашенные пьяные кокотки, тут же на ходу «стреляющие мужчину».
Вся эта пестрая, круглосуточно галдящая суматошная толпа, саранчой залившая станцию, накладывала последний мазок на почти уже законченную картину того, что представляла собой в те дни «великая освободительная армия» Колчака. Сам он, сохраняя лишь видимость власти над неуправляемым войском, еще сидел в своем штабе — губернаторском (тоже — губернаторском!) доме, держа на дальних запасных путях под сверхнадежной охраной увезенный из казанских подвалов госбанка золотой запас страны — свою последнюю надежду на возможность откупиться, еще что-то спасти, еще что-то успеть. Но уже таял золотой запас, вагон за вагоном уходили во Владивосток в адрес заморских банкиров, охотно берущих авансы, но не спешащих их оплатить. Таяли и вагоны с военным добром, присланным союзничками, — все больше попадали они в руки красных войск и партизан. Таяла армия, разложившаяся сверху донизу, покрывшая себя позором кровавых, изуверских преступлений, избиваемая по частям и целыми корпусами, дезертирующая и без боя сдающаяся противнику…
Таяло все. Уже дотаивало.
Кобылинский, всегда прежде такой спокойный и самоуверенный, быстро отходивший от любых служебных неприятностей и добродушно потом похохатывавший над ними, теперь стал замкнутым и хмурым, апатичным до лени, безразличным ко всему. Стал попивать. Клавдия Михайловна иногда вечерами брала его под руку и насильно вела гулять в город, подальше от страшной станционной обстановки.
Нои в городе было не лучше. В переулках постреливали, вылавливая «большевицкую заразу»; на перекрестке под фонарем кого-то били, злобной изощренно матерясь; в открытом — не по сезону — ландо, развалившись, ехал пьяный поручик, положив руку с папиросой на голое, покрасневшее от мороза колено хохочущей проститутки; из приоткрытой фрамуги ресторана под свист и гогот неслось разухабистое —
Кобылинский больно стискивал руку жены и молча поворачивал назад, стараясь идти стороной, где меньше народу.
В одну из таких прогулок супруги встретили… Пуйдокаса. Он ехал на рысаке — солидный, откормленный, прилично одетый, пренебрежительно поглядывая по сторонам.
— Константин Иванович! — неожиданно для себя крикнула Кобылинская.