— Что с вами? Вы можете говорить? — спросил Михеев прерывающимся голосом.
— Пся крев!.. — просипел коснеющим языком Пуйдокас, сверля единственным зрячим глазом Михеева. Потом вздохнул и закрыл и этот глаз.
— Грех-то какой! Упал, стало быть? — услышал Михеев голос и обернулся. Сзади стоял дворник, при фартуке и с лопатой в руках.
— Ба!.. Да это печничок никак… — сказал дворник, вглядываясь в лицо Пуйдокаса.
— Какой печник? — раздраженно спросил Михеев, но, вспомнив, что все они сегодня печники, чертыхнулся.
Сотрудник побежал за машиной.
В больнице, куда привезли Пуйдокаса, профессор — полный желчный старик с жестким ежиком седых волос над большим морщинистым лбом — после осмотра больного сказал, отчужденно глядя на Михеева:
— Жить будет. Однако какого черта он?.. Впрочем, это ваше дело. Серьезных повреждений, опасных для жизни нет. Хотя с позвоночником еще не все ясно. Рентгена, к сожалению, пока нет — барахлит. Диагностицируем по способу Эскулапа. Но речи лишен надолго. Может быть, навсегда. Передвигаться тоже сможет не скоро. За транспортабельность не ручаюсь. И вообще — выйдите пока отсюда.
— Но он же что-то пытался сказать мне там, на месте падения. Кажется, выругался…
— Удивительно, — недоверчиво и даже иронически посмотрел на Михеева профессор. — Но не невозможно. Нервный спазм…
Обратный путь опять привел Михеева к злополучному дому. У ворот все с той же лопатой в руках стоял дворник и приветливо, как знакомому, улыбнулся.
— Как, будет жить печничок-то ваш, или уж все, Царствие небесное?
— Знакомый он вам, я вижу? — осторожно спросил Михеев.
— Знаком, не знаком, а видал, — усмехнулся старик.
— Жить будет, но ушибся сильно.
Собеседники были явно заинтересованы в продолжении разговора, стараясь, однако, не показать этого друг другу.
— Ишь ты, повезло. С экой верхотуры свалился… Папиросочкой не угостите?
— Пожалуйста. Звать-то не знаю, как…
— Зови Акимом. Васильевичем, значит.
Закурили, выжидательно поглядывая друг на друга — кто сделает первый ход.
— А где ж вы с ним виделись, Аким Васильевич? — решил взять на себя инициативу Михеев.
— Здесь вот и виделись. У ворот. Этак же вот беседовали.
— Когда?
— Года полтора-два, надо быть. Постой… Лето было. Значит, скоро два.
— Да уж расскажи, что и как. Вспомни.
— Интересуешься? — со вкусом потягивая душистую папиросу, понимающе прищурился дворник.
— Есть интерес.
— Да что тут вспоминать-то, — играл в таинственность дворник, догадываясь, что беседа эта неспроста. — Пришел вот так же. Меня встретил. Спрашивает — не надо ли печи-дымоходы проверить. Он-де слышал, неисправности есть. — А ты можешь? — говорю. Потому вижу — облик не тот, на мастерового не похож. Опять же руки чистые, нет того, что у нашего брата, кто с грязью да с сажей дело имеет. Могу, говорит. Ну, можешь, так иди к начальству. Оно такие дела решает. Мы народ рядовой, сполняй, что приказано.
— Пошел?
— Пошел. Только не вышло ничего. Начальство сказало — средств на ремонт нет. Тот говорит, я дорого не возьму, потом отдадите. Нет, не согласилось. Так он, печничок-то, недели через две еще раз пришел — бесплатно, говорит, сделаю, у меня, говорит, здесь родственник учится, зимой мерзнет, жалко, говорит.
— И разрешили?
— Нет, не допустили. Конференция какая-то случилась, делегатов на время поселили. Некогда, говорят, дядя, потом сделаем. Так и ушел ни с чем, печничок-то… Этак же вот на прощанье постояли, покурили. Я его спрашиваю — не состоите ли в родстве с хозяином старым с Лександром Иванычем? — А что? — говорит. — Да с лица вроде чем-то смахиваете. — Нет, говорит, не состою. Не знаю такого. Недавно здесь, издалека приехал.
— А ты, Аким Васильевич, и старого хозяина знал? — перешел на ты Михеев.
— Знал, — выдохнул через ноздри дым дворник, с сожалением поглядывая на догорающую папиросу. — Дом-то его в казну забрали, а фатеру ему оставили. Выбрал себе почему-то повыше, аж на самом верху. Я в истопниках тогда ходил. Ну, и видел его, конечно, пока он в Польшу не уехал.
— Как он жил тут, чем занимался? — спросил Михеев, предлагая раскрытый портсигар.
Вежливо и осторожно вытащив папиросу крупными негнущимися пальцами, дворник повертел ее в руках и пристроил за ухо, под шапку.
— Про то не знаю. Это лучше его дружка спросить, Ивана Карлыча. Эвон, дом-то наискосок, с палисадничком. Часовой мастер Иван Карлыч, так и спроси. В шахматы все играли с Лександром-то Иванычем. Мудреная игра. Сколь ни смотрел на других, одолеть премудрости не смог. Не по мне.