Слушая доклад, Свиридов вышел из-за стола и прохаживался по кабинету, заложив руки назад, время от времени останавливаясь перед Михеевым и хмуро разглядывая его.
— Прошляпили, значит, — резюмировал он раздраженно, когда Михеев закончил. — Этаких свидетелей, понимаешь, выпустили из рук. Не все предусмотрели, выходит. А кто за это отвечать будет?
— Я, — сглотнул слюну Михеев.
— Эва, открытие сделал… А за потерянное время кто ответит? Ведь чуть не год крутишься вокруг да около, а результатов — ноль целых ноль десятых. Отвечать, понимаешь, мне.
Михеев с надеждой посмотрел на Патракова, словно ища защиты. Тот сидел, облокотившись на стол и подперев подбородок рукой, будто хотел таким образом накрепко закрыть рот.
— Что будем делать, Патраков? — обратился к нему Свиридов. — Операция провалена, это факт. И нечего больше беллетристикой заниматься, драгоценности ваши — тю-тю, уплыли. Закрывать надо дело. А об этом, — он кивнул на Михеева, — еще поговорим…
— Закрывать, по-моему, еще рано, — отозвался, не меняя позы, Патраков. — Закрыть всегда успеем. Надо еще взвесить кое-что. Не все ниточки до конца дотянуты. Дело не простое, гарантии успеха никто дать не мог.
— Дотягивать, дотягивать… — проворчал Свиридов, снова усаживаясь за стол. — Мы не у тещи в гостях. Дел много, а вы тут…
Вернувшись к себе, Патраков и Михеев подавленно молчали.
— Что думаешь делать дальше? — спросил Патраков, отбросив надоевшую гармошку.
— Монастырь… — вздохнул Михеев.
— Значит, с чего начали, к тому и пришли, — усмехнулся Патраков. — А данные?
— Данные есть.
— Беллетристика? — опять улыбнулся Патраков.
— Да, и беллетристика тоже. Вот смотрите, — достал из папки свои записи Михеев. — Как тянутся к Тобольску все те, кто имел какое-то отношение к драгоценностям. Хотя Тобольск для них город отнюдь не родной и ничто их с ним не связывает. Даже, прямо скажем, опасный для них, бывших царских прислужников. Ну, у Кобылинской, положим, там мать жила — она перевезла ее еще перед отъездом в Сибирь. Но, вернувшись-то из Омска, она прожила в городе сколько? Больше двух лет, до двадцать второго года! Каменщиков живет там до двадцать пятого. Чемодуров — до своей смерти, в девятнадцатом году. Владимировы — до тридцатого, да еще и после зачем-то наведываются. Предано — аж до сегодня, никуда не выезжая. И Гусева тоже вернулась из Сибири в Тобольск, пусть ненадолго. Жильяр был зачем-то в монастыре, специально приезжал из Екатеринбурга в августе-сентябре восемнадцатого года. Волков — тоже где-то вслед за ним. И заметьте — съездил после этого во Владивосток, и опять ненадолго в Тобольск, в монастырь. Неподалеку, в Тюмени, долгое время, до последних лет, жили Ермолай Гусев и Сергей Иванов — царские лакеи. Похоже, что они все — как приклеенные к Тобольску, не могут расстаться с ним, а жить здесь им и невыгодно, и небезопасно. И Пуйдокас тоже вернулся в двадцать шестом в Тобольск. Жил по двадцать девятый. Распутать надо этот тобольский узелок.
— Все это совпадения, за которыми может ничего не стоять.
— Но ведь мы только на этих «может-не может» и вели все дело. Фактов, документов у нас в руках никаких не было, — взмолился Михеев.
— Это верно, — согласился Патраков. — Начальник тут погорячился. Я уверен — оттает. А тебе пока… Слушай, ты когда в отпуске был?
— Года два назад. А что? — обеспокоенно спросил Михеев.
— Иди-ка ты пока отдохни. И начальству глаза мозолить не будешь, и мозги свои проветришь.
— Гоните, значит?
— Гоню, — спокойно взглянул на него Патраков.
— А дело — в архив?
— Это еще посмотрим.
— Ну, что ж, — вздохнув, встал Михеев. — Разрешите идти?
— Иди. Да не куксись, как мышь на крупу. Всякое бывает.
Патраков вышел из-за стола и положил на плечо Михееву руку с негнущимся указательным пальцем.
— А вернешься… Словом, помни — я не меньше тебя хочу верить в успех.
— Спасибо, — сказал Михеев и, ссутулившись, пошел к двери.
Через день, получив путевку в дом отдыха и набросав в чемоданчик нехитрый отпускной скарб, Михеев отправился на вокзал.
Пошел, нарочно, пешком, словно отдаляя минуту, когда придется сесть в поезд и почувствовать себя рядовым отпускником, позабывшим о службе, о деле, которому отдано столько времени, сил и нервов. И хотя утренний озорной ветерок весело трепал полы его плаща и сгонял к горизонту последние тучки, предвещая погожий день, на душе у Михеева было совсем не так сине и безоблачно, как сегодня на свердловском небе.