– Ну, почему же неуместно? – возразил Петрашевский. – Между прочим, без риска Юрий Гагарин не взлетел бы в космос 12 апреля 1961 года.
– Я требую прекратить демагогию!.. – покраснев, высоким фальцетом прокричал представитель Космосовета. – Властью, данной мне, я прекращаю дальнейшее проведение испытаний!
– Хочу вам напомнить, коллега, что мне тоже дана кое-какая власть, – сказал Петрашевский.
Они стояли друг против друга, словно два петуха, готовые к бою.
Первым опомнился оппонент Петрашевского.
– Ох, Аксен, Аксен, горячая головушка, – произнес представитель Космосовета, и в его устах прозвище, данное академику изобретательным Тобором, прозвучало настолько неожиданно, что Суровцеву показалось, будто он ослышался. – Мы сколько с вами знакомы, Аким Ксенофонтович? – продолжал представитель Космосовета. – Лет тридцать? Да, пожалуй, никак не меньше.
– Пожалуй, – согласился Петрашевский.
– И всегда, сколько помню, вы голову готовы сунуть под топор.
– Готов, если этого требуют интересы дела, – упрямо боднул воздух Аким Ксенофонтович.
– Интересы дела! – повторил представитель Космосовета. Можно подумать, что я, – ткнул он себя пальцем в грудь, только о собственном благе пекусь.
– Не знаю, не знаю, дорогой коллега, – пробурчал Аким Ксенофонтович.
– Кстати сказать, зря вы меня, милый мой Аксен, «дорогим коллегой» честите. Право, я этого не заслужил.
– Зря так зря, – охотно согласился Петрашевский. – Так что, проводим завтра завершающее испытание Тобора?
– Боже, ну до чего вы настырны, академик, – досадливо поморщился представитель Космосовета. Он уже не казался Суровцеву таким моложавым, как в полутьме сферозала, а выглядел постаревшим и обрюзгшим.
– Под мою ответственность, – сказал Петрашевский.
– Господи, ну до чего человек неразумный, – покачал головой представитель Космосовета и величаво оглянулся, словно призывая в свидетели всех, кто безмолвно слушал их спор. Мне ли говорить, во сколько обошелся государству Тобор? Его стоимости достаточно, чтобы выстроить целый городок в пустыне… Ну зачем вам, друзья, горячку пороть? Разберетесь сообща, в чем там дело, устраните неполадки, доработаете модель и тогда выходите снова на испытания, милости просим!
– Тобор конструктивно исправен, и мы завтра же докажем это, – отрезал Петрашевский.
– Слова, слова… – протянул представитель Космосовета. А знаете что, друзья мои? Давайте-ка оставим вопрос открытым до утра. Я вновь просмотрю все материалы, прикину… Вы уж мне все материальчики подкиньте, – обратился он к Петрашевскому. Тот кивнул с озабоченно-просветлевшим лицом.
На улице было сыро. Осенний ветер гнал по асфальту опавшие листья. Вечерело, и разноцветные пластиковые дорожки, бегущие к дальним куполам зданий, начинали наливаться светом.
– Какая роскошь – открытый мир!.. – пробормотал вестибулярник, плотнее запахиваясь в плащ.
Люди двигались плотной озабоченной гурьбой, над которой, казалось, незримо витало облако усталости, разочарования и недоумения.
Суровцеву асфальта не хватило, и он шагал прямо по увядшей траве, влажной от поздней свинцовой росы.
Альпинист шел молча, не вступая в разговор, временами становившийся общим. Наконец, улучив момент, он нарушил внезапно возникшую паузу:
– Прошу извинить… Я, конечно, не специалист, в биокибернетике мало чего смыслю… Но, по-моему, никто еще не сказал о главном в сегодняшних испытаниях!
Все обернулись к говорившему, и альпинист, преодолевая смущение, пояснил:
– Вы только о недостатках Тобора толкуете… А как он через вулкан перепрыгнул?! Это ж додуматься только!
– Такая уж наша доля, молодой человек, изъяны выискивать, – вздохнул представитель Космосовета.
– А Тобор и впрямь интересно прыгнул, – вступил в разговор молчавший до сих пор инженер. – Вы так запрограммировали его, Иван Васильевич? – обернулся он к Суровцеву.
– Отнюдь, – покачал тот головой.
– Значит, это сам Тобор на ходу придумал? – восхитился альпинист. – Прыгать с грузом, с тем чтобы потом отбросить его?..
– Не совсем так, – сказал Суровцев. – Прыжок с тяжестями знали и несколько тысячелетий назад, им пользовались легкоатлеты древности. Я узнал об этом, когда побывал в Греции, в местах, где некогда проводились древние Олимпиады… Несколько дней и ночей бродил, как зачарованный, среди руин, храмов и стадионов, рассматривал на мраморных плитах полустертые временем надписи… Представьте, они мне поведали немало. Скажем, легендарный грек Тилон пролетел в прыжке, пользуясь гантелями, более шестнадцати метров и навсегда вошел в историю спорта землян.
– А потом прыжок Тилона повторил кто-нибудь?
– Никто не сумел, хотя пытались многие, – сказал Суровцев. – Я специально изучал летописи всех Олимпиад, начиная с самых древних, и протоколы всех крупных соревнований.
– В чем же, по-вашему, дело? – спросил представитель Космосовета.
– Трудно сказать, – пожал плечами Суровцев, – мнения расходятся. Думаю, для прыжка с грузом необходима была особая, великолепно отточенная техника, которая была впоследствии утеряна. Но одно могу сказать совершенно точно: у Тилона был замечательный тренер… Вот такого тренера, знающего, как прыгают с грузом, мы отыскать для Тобора не смогли.
– Как же Тобор все-таки догадался прыгнуть с грузом? спросил кто-то.
– Что ж, Иван Васильевич, – усмехнулся Петрашевский, раскройте товарищам секреты воспитания Тобора.
– Я передал Тобору всю информацию, связанную с техникой прыжка. Всю, – подчеркнул Суровцев. – И предоставил ему возможность самому разобраться в ней. Ну, а результат вы видели сегодня на экране.
Постепенно от группы идущих откалывался то один, то другой.
– Так я не прощаюсь. Жду протоколы учебных поисков, – сказал представитель Космосовета, сворачивая на тропинку, ведущую к крохотной, с воробьиный нос, гостинице, выстроенной в форме подсолнуха. Теперь диск его был обращен в сторону немощно угасающего заката. В этой же гостинице остановился и Суровцев.
– Я сам занесу их вам, – сказал Петрашевский.
– Хорошо, заходите. Поковыряемся вместе. Авось и отыщем «недостатки в пробирной палатке», – съязвил представитель Космосовета.
Суровцев пошел проводить Петрашевского. Аким Ксенофонтович на время испытаний Тобора поселился в коттедже, самом последнем в ряду. («Моя хата с краю», – не преминул он пошутить по этому поводу.) Сразу за виниловым домиком начиналась тайга.
Они остановились у тускло мерцающего крылечка.
– Последний парад наступает, – проговорил Петрашевский, и Суровцеву показалось, что голос у старика дрогнул. – Но ничего, мы еще побарахтаемся, черт возьми!.. – Аким Ксенофонтович махнул рукой, молодо взбежал на крыльцо и хлопнул дверью.
Суровцев постоял с минуту, прислушиваясь к хищной, насторожившейся тишине. Больше других времен года он любил осень. В памяти сами собой выплыли знакомые с детства, заученные из хрестоматии строки:
Он шел, осторожно отводя от лица ветви, словно тянущиеся к нему руки. Пахло хвоей, прелым листом, еще чемто, от чего тревожно и сладко защемило душу.