— Мы уже сели, вы везете нас в Пярну, на автовокзал, вам все понятно?
— Конечно, домчим быстрее ветра!
— Когда приедете, получите оплату. — Георг сунул доллары под козырек ветрового стекла.
Водитель невозмутимо кивнул, завел двигатель и быстро поехал по пустынному шоссе.
Эстония.
8.
Они добрались до Пайды без приключений, на обычном рейсовом автобусе, остановка которого находилась в паре сотен метров перед мостом. В городе они перекусили и, поймав частного извозчика, направились к цели своего путешествия. Хутор Ювеналия стоял на границе леса в окружении высоких ветвистых деревьев. От дороги к нему вела старая грунтовая дорога, заросшая травой, между которой петляла утоптанная тропинка. Она ныряла под деревья и поворачивала вдоль забора, сложенного из плоских желтых камней. За забором стоял большой одноэтажный дом под выцветшей черепицей, и длинный амбар, покрытый плотными, потемневшими от дождей и времени, вязанками соломы. Пейзаж дышал таким покоем и тишиной, что Проквуст даже остановился, любуясь на него.
— Что, красиво?
— Очень! Наверное, здесь хорошо сидеть на крыльце и размышлять о смысле жизни.
— Ты, прав, Георг, батюшка Ювеналий любит пофилософствовать.
— Леночка, а кто отец Ювеналий по национальности?
— Эстонец.
— Как, православный священник эстонец?!
— Ничего странного в этом нет. — Засмеялась Елена. — Да, отец Ювеналий чистокровный эстонец, но это нисколько не мешает ему быть православным, также как нескольким поколениям его предков.
В это время их беседу прервал звон цепи, и едва слышимое утробное рычание, донесшееся из-за забора. Георг остановился и настороженно посмотрел на Елену.
— Батюшка всегда любил собак, а когда жил в городе, завести не мог. Теперь у него их целых три, — она улыбнулась, — а может, уже и четыре. Насколько я помню, ту, что на цепи, — девушка кивнула на забор, — зовут Реха, она самая первая и самая злая.
Они подошли к аккуратной калитке с электрическим звонком. Елена нажала на кнопку. Прошла минута, две, три. Дом безмолвствовал. Девушка виновато посмотрела на Проквуста.
— Странно, обычно он всегда дома. Георг, нужно подождать.
— Вообще-то, здесь лучше не отсвечивать. А что если мы войдем внутрь, батюшка очень рассердится?
— Нет, что ты, он добрый! Только мы войти не сможем.
— Это почему же, замков на калитке нет.
— Там живые замки бегают, с зубами и клыками.
— Причина только в этом? Ну, тогда пошли.
Проквуст смело толкнул калитку и перешагнул порог. Елена испуганно замерла, но из-за забора не доносилось ни звука.
— Леночка!, — Донеслось до нее. — Что же ты, не отставай, а то эти три чудища рассердятся.
Елена вошла и увидела, что сбоку от дорожки из плоского известняка, ведущей к дому, сидят рядком три здоровенных пса, тяжело дышат и смотрят злыми глазами. Особенно непоседливо вел себя самый большой, лохматый, на длинной цепи, со слюной, падающей на землю. Проквуст и Елена прошли по дорожке и поднялись на застекленную веранду, внутри которой стояли стол, стулья и даже старый диван, то есть было весьма комфортно. Проквуст присел на скрипучий диван и усадил рядом свою любимую. Они просто и естественно стали целоваться, словно только и ехали для этого через полстраны.
Только часа через два по гравию дорожки зашуршали шаги. Скрипнули доски на крыльце, и в веранду вошел высокий, худощавый старик в пыльной, если не сказать, грязной, рясе. Он хмуро посмотрел на незваных гостей.
— Здравствуй моя девочка, всегда рад тебя видеть, только день сегодня печальный.
— Что случилось, батюшка?!
— Беда случилась. — Ювеналий бессильно опустился на стул. — Пайдеского Успенского храма больше нет, сгорел сегодня ночью. Только — только возродили служения в нем, и вот, все огонь поел.
Елена вскочила, прижав руки к груди.
— Господи, да как же такое могло случиться?!
— Вот, дочь моя, случилось. — Старик тяжело вздохнул. — Не к добру это. Предвижу я, что тяжкие испытания ожидают веру православную в Эстонии!
— А что, храм подожгли?, — Не удержавшись, спросил Проквуст.
— То одному богу известно. Двести лет стоял, а теперь одни головешки остались! Думал я, что до смерти служить господу при храме буду, а оно вон как все повернулось. — Ювеналий расправил складки на скатерти, покрывающей маленький столик, потом поднял тяжелый взгляд на Георга. — А ты, сын мой, кем Леночке приходишься?