— Я не имею к тебе зла, святой Гора, но ты ведешь нас не туда.
Его рука потянулась к рукоятке. В странном озарении Проквуст вдруг понял, что хотят эти хоравы. Сейчас они выдернут кинжал и его биоорганизм умрет, а они затащат его живую душу в этот ящик, в котором спрячут. В глазах потемнело. Нет, — хладнокровно поправил себя Георг, — уничтожат. В нем словно волна огня прокатилась: как, закричала душа, меня, несущего рок, хотят поразить эти четыре обезроченных существа?! Да, никогда! В его горящем сознании вдруг всплыло орудие убийства. Вот оно, остро заточенное лезвие, с которого капает и капает его кровь. Но ведь на самом деле нож, это не холодное оружие, это символ намерения на убийство! Если наш мир иллюзия Господа, следовательно, он подвластен разуму! Это не нож, не кусок смертоносной стали, а сгусток ненависти или холодной расчетливости, по которой твой организм должны остановить, сказать ему, стоп, ты убит, как в детской игре в «войнушку». И организм подчиняется таким приказам, послушно расставаясь со своим хозяином — твоей душой. Тогда надо просто отменить ариказ!
Откуда только силы взялись! Проквуст встал перед испуганно отпрянувшими хоравами и, обхватив странной формы рукоять, выдернул из себя металл. Грудь резко кольнуло, но он машинально провел над раной свободной рукой, и боль стихла, сменившись легким зудом. Георг медленно обвел взглядом застывших в немыслимых позах убийц, потом приподнял красное от крови орудие.
— Вы можете не ходить со мной, недруги мои, но запомните, убийство, очень тяжкий грех! Не надо смотреть на меня со страхом, я ни мститель. Вам все понятно? Что застыли в столбняке? Вам пинка для скорости дать или кольнуть кинжалом?!
И несчастные, сломленные хоравы, бросились позорно бежать прочь. Им было стыдно и страшно. Очень страшно.
Канцлер склонился над лежащим под покрывалом Проквустом.
— Что с вами, Георг? Вы не пришли сегодня на сеанс снятия координат.
— Я не мог. — Георг выглянул из-под одеяла. — Я заболел.
— Что значит, заболел?! Биорганизм не может болеть!
— А мой болеет!
— Хорошо, допустим. — Гариль внезапно успокоился и уселся на стоящее рядом кресло. — И в чем выражаются симптомы болезни?
— У меня жар и слабость. И не стоит надо мной подтрунивать, Люций. Мне и без вашей иронии плохо.
— Но позвольте, Георг…
— Не позволю!, — Жестко оборвал его Проквуст. — Вы, канцлер, лучше разберитесь со своими разбуженными хоравами, которые меня чуть не прикончили!
Гариль возбужденно вскочил.
— Что значит, чуть не прикончили, на вас что, напали?!
— Совершенно верно, напали. — Видимо от взаимного возбуждения Проквусту стало лучше, он решительно скинул с себя одеяло и сел на кровати. Из-под подушки он вытащил кинжал с остатками засохшей крови. — Вот, Люций, полюбуйтесь на орудие убийства.
— Убийства?, — Гариль машинально взял в руки нож. — Боже мой!, — Воскликнул он. — Я уж и не думал, что такие сохранились!, — Он поднял глаза на Проквуста. У того на голой груди в солнечном сплетении, там, где было сердце, багряным пятном красовался свежий шрам. — Господи, Георг, вас что, действительно ударили этим ножом?!
— Совершенно верно, Люций, именно этим, и по самую рукоятку.
— Невероятно, — прошептал канцлер, — этому ритуальному ножу миллион лет, не меньше! Знаете, Гора, что здесь написано?
— Нет, конечно.
— Здесь написано: если вытащил из ножен, то ударь насмерть.
— Очень занятно. — Проворчал Проквуст, надевая плащ.
— Георг!, — Вскричал вдруг Гариль так громко, что Георг вздрогнул. — Вам же немедленно нужно провести диагностику!
— Зачем?
— После такого удара, — Люций показал гибким пальцем на свою грудь, — биоорганизм не может функционировать!
— Я это понял и без вас, канцлер. Хорошо, видите на свою диагностику.
— Опять вы явили чудо, Гора. — Прошептал еле слышно Гариль. — Вы пугаете меня, Георг.
— Чем же?
— Миром, который прячется за вашими плечами.
Напавших на Проквуста хоравов нашли, это не составило особого труда. Эти четыре бунтаря-террориста знали, что камеры слежения запишут их преступление, и все равно решились на него. И вот теперь они стояли перед советом Медины и могли говорить: им внимала вся планета.
— Чужак лишил нас своего солнца!
— Он украл у нас спокойную и достойную жизнь, которую мы пестовали многие тысячи лет, к которой привыкли.
— А взамен подсунул примитивную сказку о неких истинах.
— Кто из хоравов нуждается в иных истинах, кроме собственной жизни, кроме жизней своих собратьев?!