Санька взглядом указал на силуэт старика, стоящего в центре толпы, давая понять, что это и есть тот самый отец Марк. Я вытянул голову, пытаясь лучше разглядеть наставника, который возвышался на помосте, сооруженном из коробок из-под патронов. Лицо старца в полумраке было сложно рассмотреть, увидел я лишь седую жиденькую бороденку да острые, круто выпирающие скулы. В руках отец Марк сжимал костыль, сделанный как-то небрежно, наспех, с торчащими по всей длине пеньками сучков.
– Дети мои! – обратился ко всем присутствующим пастырь и воздел руки к небу. Голос его – крепкий, совсем не старческий, – звучал нараспев, обволакивая слух. – Обращаюсь к вам! В столь сложные времена, когда все в мире пошло шиворот-навыворот, когда по улице, не скрываясь от белого света, расхаживают бесовские отродья, нам нужно сплотиться, стать единым целым. Когда Иоанн Богослов пророчил Апокалипсис, никто не прислушался к его гласу. И что же? Наступил Конец Света. Человечество пало. И лишь жалкая часть осталась в живых как знак того, что всегда у Бога, даже в самый последний час, найдется крошка милосердия. Но что изменилось? – Отец Марк обвел всех тяжелым взглядом. Воцарилась гробовая тишина, и даже ветер, бьющий снаружи в стены, вдруг стих. – Ни-че-го! Как не слушали и не исполняли мы Его заветы, так и теперь плюем на всё, что должны считать святым. Был Чернобыль. Была Зона. Были миллионы загубленных жизней. Не это ли знак нам? Знак – открыть глаза. Знак – увидеть творящееся вокруг. И молить о прощении. Взгляните! Это говорил и говорю вам я! Взгляните вокруг! Вот оно – доказательство правоты моих слов! Перед вами! Но слепы мы оставались. Не увидели знамений. Наоборот, совсем другое узрели – миражи бесовские. На дьявольские богатства позарились! Кто первым сказал, что в Зоне есть богатства? Ну что ж, получите, что хотели. Была Зона, стала Падь – выжженная небесным огнем земля, мертвая, как и все, кто ходит по ней. До сих пор распространяются слухи, дескать, где-то да есть заветные Врата в Рай. Помилуйте! Какой рай может быть в аду?! Искушение – вот что это такое. Различными обещаниями и благами кормят вас слуги бесовы. Льют мед, да только горек он и отравлен. Не верьте их речам. Они все – от лукавого. Если будем мы молиться, если не поддадимся искушению, если слова мои для вас станут законом непрекословным, который вы будете выполнить без промедления, без раздумий, – тогда воздастся нам благодать, и обретем мы мир и счастье вознесения. Спасемся, братья мои и сестры, спасемся! Аминь!
Воздух рокотал от монотонных, ритмичных песнопений, доводящих до помешательства. Тут же кто-то из помощников отца Марка зажег кадила, от которых по всей церкви распространился удушливый дым.
– Леша, – шепнула мне на ухо Валя. Её голос показался мне каким-то чужим, звучащим будто откуда-то из глубины колодца. – Леша! Прикрой рукавом нос и рот. Кажется, они какой-то дурманящей травой тут всех окуривают.
Я хотел ей что-то ответить, но не смог – все тело наполнилось легким трепетом, переходящим в беззаботное умиротворение. Приятное тепло распространилось по продрогшим конечностям. Голова, до этого полная мрачных дум, вдруг стала легкой, пустой. Нестерпимо, до слез, мне захотелось вдруг влиться в общий поток, унестись в едином течении танца и экстаза.
Я собрался было сделать шаг вперед, в толпу, как чьи-то сильные руки потянули меня назад, в темноту. Белёсая дымка окутала глаза, все поплыло, закружилось, вызывая слабость и тошноту.
Очнулся я в сугробе, в котором лежал лицом вниз. Нестерпимо болела голова, словно в неё насыпали битого стекла и залили все это безобразие жидким свинцом.
– Очнулся? Ты как, в порядке? – спросила Валя, помогая мне подняться. Смахнув с глаз снег, я глянул вокруг. Уже вечерело.
– А где все?
– В церкви еще. Слышишь, как орут? Песни поют, наркоманы несчастные!
– Что случилось? – спросил я, растирая виски.
– А ты разве не понял? Клуб по интересам, тематическая вечеринка. Тому, кто явится в балахоне, – двойная порция угара.
– Мне и полпорции хватило, – промямлил я онемевшими губами.
– Ты рядом с одним из кадильщиков стоял. Я как его увидела, сразу сообразила, что там намечается. Успела прикрыться. А ты, видимо, мух ловил, поэтому тебя и зацепило.
– М-да, накрыло меня и в самом деле не по-детски, до сих пор все плывет перед глазами. О, кажется, выходят!
Скрипнули двери церквушки, и на темную улицу все также организованно, муравьиными цепочками, вышли местные жители. Не обращая на нас никакого внимания, в гнетущей тишине растекались они безмолвными серыми тенями по своим домам. Одного, правда, вывели под руки; он что-то мычал, пытался вырваться, потом, срываясь на хрип, громко запел: