Но страшись, грозный царь,
Мы не будем, как встарь,
Безответно сносить свое горе;
За волною волна, подымаясь от сна,
Люд рабочий бушует, как море.
- Как море в бурю! - воскликнул Владимир. - Хорошо!
- Какая у тебя, Володя, сегодня богатая почта!
Пробежав глазами все три куплета, Анна вслух повторила две последние строчки:
А на место вражды да суровой нужды
Установим мы счастье и волю.
- Хорошая песня! Очень хорошая! - сказала Анна, незаметно для себя повторяя интонацию брата.
- Удачно, - согласился он. - Но не все. - Взял прокламацию из рук сестры. - Вот третий куплет: "Твой роскошный дворец мы разрушим вконец". Излишнее приложение революционной ярости и энергии. Дворцы народу пригодятся. Прежде всего - для библиотек...
- Для музеев.
- Конечно, и для музеев. Будут у нас свои Лувры и Уффицы. Даже богаче и краше. Да и сами дворцы - архитектурное чудо, сотворенное народными умельцами. Разве поднимется рука на красоту? Нет. Народ любит прекрасное. Помню в Шушенском прялки с рисунками, деревянные ведра и туески с резьбой... А с каким орнаментом там ткали скатерти! На кроснах для этого требовалось до двадцати четырех нитчонок - большое искусство! А наскальные рисунки наших пращуров?! Стремление к красоте - в крови людей, в их душе с тех далеких пор, когда они только-только научились держать в руке каменный нож. Да, глубоко ошибочные строчки. - Владимир указательным пальцем как бы подчеркнул строку. - Революция не столько разрушение старого, сколько созидание нового. Вспомни "Интернационал" француза Потье, теперь уже переложенный на русский: "Весь мир насилья..."
- Володенька, я уже читала: "...мир насилья мы разрушим".
- Да, только м и р н а с и л ь я. А не дворцы. И "мы новый мир п о с т р о и м". Последнее неимоверно труднее... А прокламацию с этой песней напечатаем.
Анна взглянула на часы.
- Ой, мамочка просила разбудить... - И ее каблучки застучали по лестнице.
Но Мария Александровна, с молодости привыкшая просыпаться в то время, которое назначила для себя, уже встала и успела причесаться.
Спустя несколько минут они вышли из дома, и Анна снова поднялась к брату, постучала.
- Володенька, мы готовы. - Слегка приоткрыла дверь и, увидев, что брат что-то пишет, осеклась: - Извини, помешала...
- Ничего, ничего...
- Опять кому-нибудь письмо? Допишешь вечером. А сейчас идем с нами к морю.
- Да, да, пора к морю... Только две последние строчки... И я вас догоню.
...Мария Александровна сидела на борту лодки, опустив ноги в море. Вода была прохладной. Белые громады облаков то и дело закрывали солнце, и в эти минуты от морской свежести слегка зябли плечи.
Пятнистый от скользящих теней залив выглядел угрюмым. Над ним с пронзительным криком носились чайки, будто недовольные тем, что рыбаки медлят с выходом на промысел.
Какое же непостоянное это море! То, бывает в жаркие дни, ласково лижет ноги, вот так же опущенные с борта лодки, то, словно обиженное, уходит куда-то вдаль, оставляя среди скользких камней многочисленные ракушки, то сердито бьет волнами в скалы - не подходи к нему. Сегодня хотя и тихо, но купанье все равно не для нее. Но она не уйдет с этой лодки пусть Володя с Аней поплавают вдосталь. Они ведь так ждали этих июльских дней.
Каменные берега Бретани казались неприветливыми. Под стать морю. И невольно вспомнились российские реки. В июле в них всегда вода теплая, спокойная. Ее почти не баламутят ветры. В тихих омутах цветут кувшинки, белые особенно милы - чистотой спорят с лебяжьим пухом. А сосны на берегах в солнечные дни приятно пахнут смолкой... И ароматная земляника поблескивает в мелкотравье...
Здесь все пропахло морской рыбой. Надоела она изрядно. И вареная, и жаренная на оливковом масле. Как-то после купанья заглянули в ресторанчик, приютившийся в углублении скалы, как в пещере, но и там тот же запах жареной рыбы...
Однако она ни слова не проронила об этом, всегда первой благодарила хозяйку за все, что та подавала на стол. Пусть Володя с Аней не подозревают, что ей не нравится здесь. Пусть отдохнут. Она ведь в этот далекий край приехала только для того, чтобы повидаться с ними. Аня собирается домой, а Володя... Нельзя ему показаться на границе. И дело здесь нельзя бросить. А кто знает, доведется ли еще когда-нибудь?..
Мария Александровна гнала от себя эти думы, но они отступали только на время.
Вспомнились и остальные дети. За Митю не тревожилось сердце - у него жена. Кажется, ласковая, заботливая. А Маняша... Как она там, в Самаре? Не схватили бы опять... Чего доброго, одновременно с Глебом и... и с Булочкой. Досадно, что вдруг выпало из головы имя жены Кржижановского. Ведь знает ее так близко и так давно. Склероз сказывается. Тут уж приходится мириться... Вместе с Павловной... Как можно было забыть имя?.. Простое, милое... Зина она! Зинаида Павловна!
И оттого, что вспомнилось имя, Мария Александровна улыбнулась потеплевшими глазами.
Анна в эту минуту по колено в воде брела к лодке и подумала, что заждавшаяся мать улыбнулась ей.
- Я рада, мамочка, что ты не скучала тут без нас.
- Чайки не давали скучать, - сказала мать, подняв глаза в небо. Смотри, как кружатся. А самые резвые чуть крылом не задевают воду. И перекликаются о чем-то своем...
Но Анне показалось, что мать все это говорит нарочито, для успокоения, и она спросила:
- Ты, наверно, устала, мамочка? - И, повернувшись лицом к морю, помахала правой рукой. - Володя, будет тебе там... Возвращайся. Мама ждет.
- Аня! - Мария Александровна схватила дочь за левую руку. - Зачем ты?.. Будто я не могла сама... Пусть бы еще поплавал. Первый раз он за все здешние годы...
Анна нарочито зябко шевельнула плечами.
- Стало прохладно. Ветерок тянет с моря, а ты в легком...
Владимир ответно помахал им рукой и, выжимая из бородки морскую воду, пошел за береговую скалу, где лежала его одежда.
Когда они встретились у дороги, сказал:
- Жаль, мамочка, что тебе нельзя... Вода сегодня удивительно приятная!
- Я рада, что тебе тут хорошо, - сказала мать. - И мне около вас хорошо!
Владимир всмотрелся в ее морщинки возле глаз:
- А чем-то озабочена. Я чувствую...
- Просто вспомнилась наша Волга... На какую-то минуту...