Владимир Ильич сказал, что завтра с утра у него свободные часы и он покажет гостю город. Первым делом они купят цветы и отправятся на могилу Маркса. Бабушкин кивнул головой - он и сам собирался завести разговор об этом.
- Побываем в палате общин, - продолжал Владимир Ильич, - послушаем буржуазных говорунов. Златоустов! Я, как смогу, буду переводить. Потом заглянем в типографию, в дом, где когда-то выступал Маркс, проедем в пролетарский район. Со временем поприсутствуем на каком-нибудь рабочем собрании.
- Все, все интересно для меня. Если это не помешает вашей работе... Да мне бы и самому какую-нибудь немудреную работенку. Долго я не задержусь тут, а без дела не могу.
- Немудреную? - прищурился Владимир Ильич. - А по-моему, вам необходимо заняться именно мудреной работой, к тому же крайне необходимой. И по вашей специальности.
- Что-то не пойму... Слесарем на завод?
- Зачем же слесарем? Стоило ли ради этого приезжать в Англию? Владимир Ильич слегка приподнял указательный палец. - Я имею в виду вашу новую специальность публициста!
- Ну уж, вы... Так громко... Какой же я...
- Не прибедняйтесь, Иван Васильевич, это вам не к лицу. Да, милый человек, не к лицу. Впрочем, вы это сами понимаете.
- Заметки в "Искру" писал, так это...
- После того, как вы в приложении к "Искре" дали блестящую отповедь либеральным народническим брехунам, вы - публицист. Страстный, глубоко принципиальный, партийный публицист! И работа для вас есть благодарная. Уверен - она придется вам по душе. Знаете, с чего начался литературный путь Максима Горького? - снова на секунду прищурился Владимир Ильич. - А вот послушайте. Было это, если мне не изменяет память, в девяносто втором году. Пришел он в Тифлис. Там его приютил один политический ссыльный. Послушав его устные рассказы, положил перед ним стопочку бумаги и сказал: "Пиши. Пока не закончишь рассказ, не выпущу из комнаты". И под этим домашним арестом Горький написал свой первый рассказ "Макар Чудра". Вот и мы последуем этому примеру.
- Но я же... Горького из меня не получится.
- И не надо никакого подражания. Просто вы опишете свою жизнь. Начиная с детства. День за днем. Рабочую среду, участие в кружках, работу агента "Искры".
- Так много...
- Будет хорошо, если получится много. Со всеми подробностями. А у вас получится. Заплатим из партийной кассы. Со временем издадим книгу. Договорились?
- Ну что же... Попробую...
- Не попробуете, а напишете.
Той порой раздражающий ноздри запах керосинки уступил место аромату мясного супа, и Надежда Константиновна пригласила к столу. Гостю и мужу налила в тарелки, а себе в кружку. Бабушкин похвалил суп, обильно приправленный луком, Владимир Ильич сказал, что давно такого не ел (Надежда, помня о его катаре, редко варила с луком).
За обедом, по-английски поздним, а потом и за чаем вспоминали Питер, Невскую заставу, общих знакомых с заводов Шлиссельбургского тракта...
Была уже ночь, и Бабушкин изредка посматривал на окно, выходившее на едва-едва освещенную Холфорд-сквер. Перехватив его взгляд, Владимир Ильич сказал:
- Жить вы будете в коммуне. Нет, нет, вы никого там не стесните. Там у нас одна комната для приезжих. Я провожу вас. Тут недалеко.
- А не поздно? - сказала Надежда Константиновна. - Может, сегодня и у нас...
- Коммунары, ты сама знаешь, угомоняются далеко за полночь.
- А утрами спят, как актеры. Вы, Иван Васильевич, завтракать приходите к нам. Будем ждать.
Для коммуны была снята на двух этажах квартира из пяти комнат. В одной жила Засулич, в другой - Мартов, в третьей - Алексеев. Четвертую комнату приберегали для приезжих. В пятой, самой большой, была столовая с камином, в котором из-за отсутствия дров и угля еще ни разу не разводили огня, Мартов нередко с сожалением посматривал на него, прищелкивая языком:
- Эх, шашлычок бы!..
И разводил руками: не разламывать же для камина стулья. Владелец дома и без того подозрительно относится к ним - для него австрийским полякам-эмигрантам; даже квартирную плату потребовал за три месяца вперед.
Вот в эту-то квартиру, точнее - в столовую, и привел Владимир Ильич Бабушкина и, едва перешагнув порог, приостановился перед тучей дыма.
- Ну и накурили вы, друзья! Дышать нечем. - Обвел глазами лица жильцов, показавшиеся ему лиловыми. - Принимайте гостя! Вернее, нового товарища по коммуне. - И отрекомендовал: - Иван Васильевич Бабушкин.
Все встали, не гася сигарет.
Бабушкин направился было к Вере Ивановне, чтобы ей первой пожать руку, но к нему мелкими шажками подбежал Мартов и поздоровался широким театральным жестом:
- Несказанно счастлив видеть! Сожалею, что не был знаком в Питере, но хорошо наслышан о товарище Богдане.
- А мне, - протянула узенькую руку Засулич, - очень многое рассказывала о вас Калмыкова, влюбленная в наиприлежного ученика рабочей школы.
- Я что же... - смущенно пожал плечами Бабушкин. - Учился, как все.
- Позвольте и мне засвидетельствовать свое почтение, - слегка шаркнул ногой Николай Александрович; поздоровавшись, подвинул стул от стены к столу. - Садитесь. Рассказывайте. Как там наша Россия?
Бабушкин осмотрелся - пятого стула не было, - и он, считая себя моложе всех, продолжал стоять.
На столе, ничем не покрытом, белели позабытые после обеда щербатые тарелки. Одна из них была так переполнена окурками, что часть их свалилась на столешницу. В чайном блюде сахарный песок оказался смешанным с крошками табака. На полу газетные обрывки, в углу возле двери коробки из-под сигарет.
"Что же они так? - Иван Васильевич слегка пожал плечами. - За собой совсем не прибирают. Будто из тех интеллигентов, которые не могут обходиться без прислуги. А ведь социал-демократы. И Вера Ивановна могла бы по-женски..."
У Владимира Ильича першило в горле от едкого дыма, и он закашлялся. Бабушкин не стерпел:
- Да, братцы, в такой туче можно... рыбу коптить! - Слегка развел руками. - Уж вы, товарищи земляки, извините меня, я привык говорить прямо. - Повернувшись, широко распахнул окно. - Воздух на дворе не сырой, не холодный, простуды не будет. Дыши - не надышишься...
- Мы привыкли к дыму. Но можно и п-проветрить, - согласился Мартов, подошел к гостю, продымленным до густой желтизны пальцем шевельнул конец его новенького галстука. - От вас рассказа ждем, вестей с родины.