На Первой Мещанской они отпустили извозчика, пошли пешком.
- Здесь я всегда осматриваюсь, - сказала шепотом Глаша, - чтобы случаем не выследили мою квартиру. И проходным двором быстренько, - на свой переулок.
- А почему двор проходной? Не для удобства полиции?
- Не думаю. Подозрительных там не встречала.
- Остерегайся. Ты для меня...
- Не надо об этом... Неизвестно, что с нами будет завтра... Куда нас пошлют старшие... И где мы будем через год.
Пошли проходным двором, и Глаша подала на прощанье руку.
- Завтра в чайной, - напомнил Теодорович, - возле завода Бромлей.
- Помню.
- Листовки я принесу.
Хотелось снова так же порывисто поцеловать девушку, но Глаша вывернулась и, помахав рукой, побежала к маленькому деревянному дому, где снимала комнатку.
Через десять дней Наташа и Зайчик получили из Лондона ответ на свои письма.
"Все, что вы сообщаете о Горьком, - писала Надежда Константиновна, очень приятно, тем более что деньги страшно нужны. Попросите Горького писать для нас и сообщите нам немедленно пароль (на случай провала вас обеих)".
Она сообщила также, что в Питер доставлено десять пудов литературы и оттуда можно получить ее для Москвы.
И Глаша тотчас же отправилась в Петербург.
Вернулась с новым чемоданом и большой коробкой для шляпы. В них помимо свежих номеров "Искры" была брошюра Ленина "Что делать?".
3
Художественно-общедоступным театром восхищалась вся прогрессивная интеллигенция, бредили студенты и курсистки, еще затемно, за много часов, занимали очередь к театральной кассе. У курсисток уже были свои любимцы среди актеров. Иногда самая бойкая из них, дождавшись девяти часов утра, из подъезда звонила Качалову, а потом сияющая возвращалась на свое место в очереди: "Василий Иванович здоров, будет играть".
А они не играли - жили на сцене. Так писали в либеральных газетах, так считала Глаша. Если бы она, нелегальный Зайчик, не опасалась филеров, каждый бы вечер ходила в этот театр - Алеша обещал доставать для нее контрамарки на галерку.
А сегодня, идя в Камергерский переулок, опять задумалась о брате: в театре ли Алехино счастье? Да, он любит искусство. Он одаренный. Бывало, летней порой в Шошине вместе с ними, сестрами, и с участием ссыльных политиков разыгрывал маленькие пьески, сам писал инсценировки из Чехова "Злоумышленник", "Канитель", "Хирургия". Получалось неплохо. Здесь талантливые учителя Станиславский и Немирович-Данченко сделают из него, пожалуй, хорошего режиссера. Но для Алехиного сердца этого будет мало, оно рвется на простор, в рабочую среду, к порывистым студентам. В душе он революционер. В горячую минуту возьмет винтовку и ринется в схватку. На баррикады! Ведь без уличных боев царизм не свергнуть. Спрут не перестанет душить свою жертву, пока не будут обрублены все его поганые щупальца. Алеха смелый. Упрямый. У него достаточно энергии для решительной схватки. Но пока не позвала революция, он здесь, в Камергерском переулке*. В трудную минуту можно будет посоветоваться с ним...
_______________
* Глаша не ошиблась в брате. В 1905 году Алексей Окулов был командиром боевой дружины в Москве. В 1913 году, поверив лживому царскому обещанию об амнистии, вернулся из эмиграции и три года отбыл в Таганской и Вологодской тюрьмах. После свержения царизма председательствовал на Первом Всесибирском съезде Советов, был членом ВЦИК первого созыва, членом Реввоенсовета Южного и Западного фронтов, членом Реввоенсовета Республики, некоторое время командовал войсками Восточной Сибири. Еще в тюрьме занялся литературным творчеством. Его перу принадлежат рассказы, пьеса и очерки, печатавшиеся в журналах, изданные отдельной книгой.
Алексей встретил сестру у входа в гардероб, шепотом сказал:
- Он уже пришел. Недавно началось четвертое действие.
Гардеробщика попросил повесить пальто сестры с краю вешалки, чтобы потом она могла одеться побыстрее, и повел в узенькое фойе, уютно огибающее зрительный зал. Приглушенный свет и зеленоватые, как вечерний лес, стены успокаивали глаза. Глаша шла рядом с братом, шагая мягко и бесшумно, с таким редкостным благоговением, какого даже в первые гимназические годы не испытывала в большом и торжественном красноярском соборе. Она - в Художественном! В храме высокого искусства!
Алексей шептал:
- "Мещане" идут уже давненько, и сегодня в артистической ложе пусто.
Глаше это понравилось - меньше будет робости в сердце. А Алексей продолжал:
- С ним там только одна Юнгфрау.
- Кто-кто? - с тревогой переспросила Глаша, опасаясь, не помешает ли та их встрече? Надежная ли?
- Красавица Андреева. Знаешь по сцене?
- Только слышала да читала.
- Для моего глаза она стройна, как та сестра Монблана, о которой я тебе рассказывал. Помнишь?
- Холодна как лед?
- Отнюдь нет. И не так уж высока эта Юнгфрау, но очень красиво сложена. Добрая, умная, талантливая. Впрочем, сама убедишься.
Алексей привел сестру к артистической ложе и на прощанье стиснул ей руки.
- Ни пуха ни пера!
Глаша, придерживая портьеру, вошла в ложу. Осмотрелась. Впереди спина Горького. Длинные волосы закрывают шею. Крутые плечи. Рядом - Мария Федоровна. В бархатном платье с высоким воротником. Копна волос, кажется, золотистых, - собрана в пышный узел с дорогой приколкой.
Заслышав шорох, Горький оглянулся, потом шепнул Андреевой: "К нам Зайчик. Знакомьтесь". Освобождая место в середине, пересел на соседний стул.
- А-а... Помню, вы рассказывали. - Мария Федоровна подала девушке вялую руку, а Горького про себя упрекнула: "Зачем он чужую в середину?" Ведь она, Андреева, сегодня и пришла-то сюда только для того, чтобы посидеть рядом с ним. Хотя бы часок...
Сдерживая вспышку в сердце, оглядела девушку: беленького Зайчика следует запомнить. Быть может, девушке потребуется помощь. Еще раз протянула руку и, пожав пальцы, шепнула:
- Я многое слышала о вас...
- От Алеши? От моего брата? Он здесь, в вашей школе.
- Нет. От другого Алексея. От Максимовича... Ну ладно, будем смотреть...