И голубых домов не пересчитаешь. Отчего полюбилась сибирякам голубая краска? Уж не оттого ли, что возле города тайга?
Железная дорога чуть не до самой станции стиснута вековыми кедровниками, о которых соседи по купе разговаривали с гордостью.
Прежде чем пойти к Баранским, Анна решила познакомиться с городом. По Миллионной улице поднялась к университету, постояла, любуясь его белым фасадом. Вспомнила, что борьба за открытие университета в Сибири увенчалась успехом в 1888 году, когда Володе не разрешили поступить ни в один из российских университетов и запретили выезд за границу для продолжения образования. В семейных разговорах называли новый университет, но тут выяснилось, что в нем пока только один факультет - медицинский. Если бы юридический... Анна пошла по аллее молодой березовой рощи перед университетом. С прямых, как свечки, деревьев тихо падали на землю золотистые листья.
От университета направилась к собору. Стены его возвышались, как крепостные бастионы. На колокольне звонарь не спеша подергивал веревки, сзывая богомольцев на вечернюю молитву.
Прошла мимо трехэтажного - самого большого в Томске - здания Управления железной дороги, протянувшегося на целый квартал. Тут работает Марк, и город показался знакомым, приятным.
Сердце Анны было спокойно, - здесь не тащились за ней филеры, так раздражавшие в свое время в Петербурге и Москве.
2
- Анюта! - Высокая девушка с копной волос, собранных на затылке в большой узел, обняла гостью, едва та успела перешагнуть порог. Наконец-то приехала! А Марк Тимофеевич заждался.
- Здравствуй, Надюша! - Анна поцеловала девушку. - Заждался, говоришь? А самого нет дома...
- Приедет не далее как завтра. Да, завтра, - подтвердила Баранская. Уж мы-то знаем...
Ее брат, высокий двадцатилетний парень с волнистыми волосами и подкрученными усиками, принял шубу гостьи, повесил на вешалку, смастеренную из рогов косули, и, повернувшись, представился с легким поклоном:
- Николай.
- Большой, - добавила шепотом сестра. - Для полного знакомства.
Анна протянула руку тыльной стороной кверху, но парень не стал целовать, а так даванул своей громадной ручищей, что гостья вскрикнула:
- Ой, пальцы!
- Извините, - снова поклонился Николай, выпуская ее руку. - По привычке...
Анна потрясла пальцами:
- Не рука у вас, а... медвежья лапища!
- Да уж такой уродился... нескладный.
Пока гостья близоруко поправляла волосы перед зеркалом в передней, Надежда незаметно шепнула брату:
- Сестра Ленина!
- О-о!.. Что же ты не предупредила? Пришли бы товарищи.
- Подживи, Коля, самовар, - попросила брата. - Ты это ловко делаешь. - А гостью подхватила под руку. - Проходи, Анюта! Не виделись мы с тобой целую вечность!
- Годков шесть.
Сидя на диване, Анна присмотрелась к лицу девушки.
- А ты по-прежнему прекрасно выглядишь!
- Ой, что ты... Постарела я. Возле глаз гусиные лапки... Ну, не в этом дело. Как твоя мама? Сестренка? Брат? Старший, конечно. Младшего я не знаю...
Анна едва успевала отвечать. А когда начала рассказывать об отдыхе в Логиви, Надежда Николаевна перестала засыпать вопросами - вслушивалась в каждое слово. Потом, положив горячую ладонь на руку гостьи, сказала:
- А у меня и сейчас перед глазами питерский Старик. И голос его как бы слышится. С такой приятной картавинкой... Да, ты знаешь, мы перепечатали из "Искры" программу партии... Как, ты даже не слышала? И они там, возможно, не знают? А ведь это такой факт...
- Я напишу Володе.
- Мы дадим тебе. У Коли где-то в тайнике еще хранится... Мы ведь здесь "Искры"-то получаем экземпляров пять-шесть. А надо не только для Томска - для станций и городов по линии дороги. Вот и перепечатали на мимеографах. С предисловием. С благодарностью "Искре". Так вот, когда я читала, мне вспомнились слова из той первой программы. Помнишь? Ты для переписки приносила от Старика из Предварилки. Ты тогда скрытничала. И только под конец проговорилась, что он твой брат. Теперь мне было приятно угадывать: "Эти строки писал он, Ленин!" А скажи, почему он такой псевдоним выбрал?
- Не знаю... У него их несколько десятков...
Николай принес самовар, и Надежда на минуту замолчала - не упрекнул бы брат за болтливость. Дескать, забыла о конспирации. А перед кем тут конспирировать? Перед сестрой питерского Старика! Даже подумать об этом и то неловко.
Села разливать чай.
- Тебе покрепче? Коля, передай.
Когда Николай передал чашку через стол, Анна невольно подумала: "И как это блюдце не ломается в таких пальцах! Для него, наверно, фарфор как бумажка..."
Поговорили о Марке Тимофеевиче, тяготившемся одиночеством, о Надиной сестре Любе, сумевшей наконец-то ускользнуть от гласного наблюдения и выбраться за границу, и о Степане Радченко, сломленном тюрьмами да усталостью. Кажется, он совсем отходит от революционной работы.
- Он и раньше был до болезненности осторожен, - сказала Надя.
- Да, в отличие от Ивана, - согласилась Анна. - А все-таки жаль его терять.
Николай пошел проводить гостью. Сквозь ротонду поддерживал под руку, и она опять подумала: "Какие у него железные пальцы!"
Сила у Николая Большого, разъездного искровского пропагандиста, действительно была отменная. Через некоторое время он уличит в предательстве провокатора, проведавшего о типографии, и, спасая товарищей от ареста, вмиг расправится с ним голыми руками.
3
Марк жил среди сильных духом, энергичных и непоседливых людей, до конца преданных великому делу борьбы, но далеко не всегда следовал их примеру. Он нередко нуждался в моральной поддержке, и потому долгое одиночество доводило его до отчаяния. Однажды, находясь в командировке, он из Ачинска написал Маняше откровенное письмо: ему хочется забыться и заснуть. И это у него "единственное желание". Его мог расшевелить и избавить от уныния только приезд жены, а она где-то далеко-далеко. И он утешал себя тем, что Анюте нельзя появляться в России. Последнее письмо от нее пришло из Бретани. Она писала: "Верь, мой любимый, мой хороший, будем вместе". А когда? И где? Ведь ему еще целый год пребывать под этим окаянным гласным надзором! Скрыться из Томска? Тайно перейти границу? Но он не знает, как это сделать. И разумно ли это?..