- Этак они и воробья скоро посчитают за дичь! - засмеялась Кржижановская.
- Не смейтесь - у них есть фазаны. Красавцы! Чуть позднее спустятся даже в здешние сады... А я, знаете, часто вспоминаю, как в Теси Глеб вернулся с охоты. Это было еще в первый год ссылки до вашего, Зинаида Павловна, приезда. В тот день он привез вот такую, увесистую, - Владимир Ильич покачал руками, повернутыми ладонями вверх, - как речной валун, копалуху. Рябенькую, с красными бровями. Все любовались...
Припомнив, что это было при Эльвире Эрнестовне, Владимир Ильич умолк и глянул на друга: не разбередил ли его душевную рану?
На секунду задумался: доведется ли ему еще когда-нибудь побывать на охоте? Пострелять влет тетеревов?.. Пожалуй, только после победы...
Под ногами шуршали сухие листья, и некоторое время все шли молча, прислушиваясь к их минорному шелесту.
И вдруг Зинаида встрепенулась от радости:
- Смотрите - березка!
Тоненькая, грустная, нагая, рано обронившая все, до последнего листочка, березка сиротливо притулилась к угрюмому дубу, черная кора которого была исполосована трещинами, словно щеки древнего старика морщинами. Тонкие ветви березка, будто плакучая ива, приопустила к земле. Зинаида схватила ее за ветку, как за руку:
- Здравствуй, родная! И бодрись. Хотя тебе тут и невесело одной. И этот старый дядька подкинул тебе черноты в одежку. Но над головой у тебя все же солнышко.
И опять все заговорили о Сибири: на Думной горе у березок стволы белее: тронешь - на руке останется след, как от тончайшей пудры. Легкие шелушинки словно лебяжий пух. Зимой в солнечный денек их голые стволы на фоне синеватого снежного простора слепят глаза неповторимой белизной.
Кржижановский сказал:
- Трудновато было там. И морозы злющие, и снега глубокие, и слывет Сибирь тюрьмой без решеток, но там прошли молодые годы, и вспомнить есть что. Верно, Володя?
- Да. Например, нашу Журавлиную горку.
- Вот-вот. Какая даль открывается с нее! До самых Саян!
- А помнишь, Глебася, осеннее пиршество красок? Золотистые березы, огненные осинки, багровая рябина... А в небе высоко-высоко кружатся журавли, сбиваются в стаю для отлета. Роняют на землю звонкое и грустное: кур-лы, кур-лы.
- В тебе заговорил поэт!
- Издалека все кажется прекраснее. А мы здесь соскучились по всему родному, что с детства, с молодости вошло глубоко в сердце.
Они шли и шли по тропинке, перебивая друг друга: "А помнишь?.. Помнишь, пели вечерком?.." Посматривали по сторонам, но укромной полянки, где можно было бы расположиться кружком и спеть что-нибудь любимое, будоражащее душу, так и не отыскали.
4
На следующий день Кржижановские пришли после обеда. Зина, словно при первой встрече, обняла подругу изо всей силы:
- Ой да и соскучилась же я по тебе, Надюшка!
- И я по тебе не меньше... Да ты кости мне поломаешь! Силушки-то у тебя - на пятерых с избытком! Даже дух захватило...
- Чтобы помнила подружку!
Высвободившись, Надя шевельнула занемевшими плечами и так же, как вчера, окинула гостью восторженным взглядом:
- Ты там в своей Тайге стала еще круглее. Настоящая сдобная Булочка!
- Ну что ты. Я похудела. Смотри, - Зина обеими руками подергала платье на боках. - Висит, как на колу!
Надя расхохоталась, шлепнула подругу по плечу. Та продолжала:
- Что, скажешь, неправда?.. И не Булка я теперь. Запомни - Ланиха.
- В самом деле, похожа на сытую лань. - Надя провела пальцами по ложбинке на широкой спине Зины. - Я рада за тебя. Но...
- По-твоему, и Ланиха не годится? Тогда зови меня в письмах... Ну, хотя бы Улиткой.
- Ладно. Улиткой так Улиткой.
Им никто не мешал. Глеб и Мартов ушли навестить Потресова, только что вернувшегося из какого-то маленького итальянского городка, где он лечился от застарелой чахотки. Засулич, уже умудрившаяся простудиться, не появлялась второй день. Елизавета Васильевна, почувствовав облегчение, вышла подышать свежим воздухом, и подруги сели на кровать, обнялись как девчонки.
Владимир Ильич, обрадованный свободным часом, занялся своей рукописью. Было слышно, как он за стенкой ходил по комнате. Через несколько секунд присядет к столу, поджав под себя левую ногу, словно непоседливый школьник, набросает несколько строчек и опять начнет ходить от окна до двери. Потом снова скрипнет под ним стул, купленный по дешевке...
Чтобы не мешать ему, подруги разговаривали вполголоса:
- А писать мне теперь ты, Надюша, можешь без особой опаски.
- Думаешь, оставят в покое? Гласный надзор сняли, но негласный-то могут оставить.
- Знаю. Но все же вольготнее. И я обещаю писать аккуратно. О всех делах и событиях. От себя и от Глеба. У него, бывает, настроение меняется. То мажор, то минор из-за каких-нибудь пустяков. Иной раз надо написать вам, а он из-за неожиданной хандры возьмет да и отложит. Так я уж лучше сама.
Они условились о новом шифре. Потом Надежда, глядя в круглые красивые глаза подруги, спросила:
- Ну, а как ты доживала срок в Сибири? Мы ведь не виделись больше двух лет. Как ты коротала последние поднадзорные месяцы?
- И не говори... - махнула рукой Зина. - Часы считала. И до того мне опротивела кирпичная надзирательская морда, что меня всю передергивало. Шагов его не могла слышать - сапожищи с подковками. Бр-р!.. Поверишь ли, как великого праздника ждала последнего дня.
- Мы с Володей вот так же в Шушенском... Но молодость брала свое, скрашивала жизнь. Молодоженами были!
- Да, одна была отрада. Глеб и сейчас во мне души не чает, будто мы вчера поженились. Даже не знаю, как ссорятся. Правда. И ты ведь тоже... Зина снова обняла подругу и продолжала рассказывать: - И пришел этот счастливый день - последний раз расписалась в проклятущей надзирательской книге. Будто у меня сразу крылья выросли. Почувствовала себя птицей, выпущенной на волю, и махнула на Волгу. Соскучилась по ней, как по матери родной. Видела я теперь Шпрею в Берлине, Эльбу в Дрездене - малютки. То ли дело наша красавица! Ширь, простор - петь хочется. Про Степана Тимофеевича, буйную головушку. А поднялась в родной свой город да с Откоса глянула на Заволжье в синей дымке - на душе как масленица! И уж я помчалась по знакомым улицам, пока ноженьки не стали подламываться.