Когда Мартов ушел, Владимир Ильич машинально перевернул несколько десятков страниц рукописи:
"Что-то он недоговаривает... Ходит вокруг да около... Не ждал от него... А может, все это случайно, необдуманно? Ведь до сих пор мы понимали друг друга с полуслова... Может, от нездоровья? Какой-то он сегодня не такой, как всегда... Но значение брошюры Юлий почувствовал. А детали дойдут, когда еще раз вчитается".
Прочитала Засулич, стесненно сказала, что у нее нет замечаний. Ее стесненность была понятна, - Плеханов-то еще не читал и неизвестно, что он скажет.
Безусловно, полезно было бы узнать мнение Георгия Валентиновича. И мнение Аксельрода. И Потресова. Но посылать всем единственный экземпляр невозможно, - на это уйдет больше месяца, а медлить с брошюрой нельзя. Она до крайности нужна. Чем скорее выйдет, тем лучше. Да и посылать стало рискованно: недавно потерялось письмо к Аксельроду. Случайно ли? Нет ли слежки за их перепиской?
И Владимир Ильич, надписав на обложке свой новый, теперь уже любимый псевдоним - Ленин, отправил рукопись в Штутгарт, в типографию социал-демократа Дитца.
2
Когда-то, отвечая на беспокойный вопрос матери о своем житье-бытье, Владимир Ильич сообщал из Шушенского: "Сегодня пишешь одну работу, завтра - другую". Так было и теперь. Писал то в "Искру", то в "Зарю". Редкий номер газеты выходил без его передовой. А чаще всего, помимо основной статьи, он давал еще и несколько заметок.
Относительно деятельным литератором в редакции по-прежнему оставался один Мартов. И статью напишет, и заметки корреспондентов выправит, и корректуру прочтет. Но уж очень много времени Юлий отнимал разговорами, не относящимися к делу. Это утомляло и расстраивало. А что с ним поделаешь? Не выслушаешь до конца - обидится. Шутливые напоминания о ценности времени не действовали на Юлия, - он продолжал говорить, перескакивая с одной темы на другую.
Но надо же и его время беречь. Под этим предлогом Надежда Константиновна стала по утрам сама носить ему почту для ознакомления. И это не помогло. Прочитав письма, Юлий не садился за стол, а шел к Владимиру Ильичу:
- Я на минуту.
Минута превращалась в часы.
К счастью, в Мюнхен приехал с семьей его знакомый, бежавший из вятской ссылки, и Мартов стал целые дни проводить у них.
У Ленина много времени отнимала беспрестанная борьба с идейными противниками марксизма, и он постоянно находился в состоянии задорного и неугомонного полемиста. Еще была в разгаре борьба с "экономистами" из журнала "Рабочее дело", а на горизонте политической нелегальщины уже обнаружилась эсеровская "Революционная Россия" с ее призывами к терроризму. "Искра" уже не однажды осуждала террор, в частности в статье Веры Засулич, но Владимир Ильич чувствовал, что борьба с нарождающейся шумной авантюристической организацией еще впереди. К ней надо быть готовым. А тут еще Струве, окончательно сбросив маску легального марксиста и став прислужником либеральных помещиков, затевает в Штутгарте свой двухнедельник "Освобождение", и с ним предстоит вести напряженную борьбу.
Но самым главным и неотложным делом Владимир Ильич считал создание программы партии. Забота о ней не покидала его ни на один день. Кто ее напишет? Ясно - Плеханов. Может, еще Павел Борисович Аксельрод. Больше некому. Так и написал Георгию Валентиновичу еще в начале июля прошлого года. Товарищам по мюнхенской части редакции сказал:
- Другого автора я не вижу.
- Только Жорж! - подтвердила Засулич.
- Да-а, пожалуй... - шевельнул узкими плечами Мартов. - Хотя и здесь...
- Без всякого "хотя". - Вера Ивановна стукнула кулачком по своему колену. - Жорж - старейший русский марксист, самый эрудированный! Вы что, забыли об этом?
- Отлично помню, Велика Дмитриевна. Среди ночи разбудите, скажу то же самое, что вы. Но его занятость... А мы бы здесь...
- Ты берешься? - спросил Ленин, всматриваясь в Мартова, словно в незнакомого человека.
- Если явится надобность, то мог бы...
- Посильное участие мы примем все, когда будет для этого основа. Программа требует - это, по-моему, ясно каждому - громадной обдуманности формулировок, а при нашей здешней сутолоке сосредоточиться и подумать хорошенько совсем невозможно. Я, между прочим, так и написал Георгию Валентиновичу.
- И правильно сделали! - подхватила Засулич.
- Все ясно. - Мартов кинул на взлохмаченную голову мятую шляпу, взглянул на Веру Ивановну. - А нам с вами... Помните у Островского? "Мы актеры, наше место в буфете". А мы эмигранты, и наше место в кафе!
Когда они ушли, Надежда сказала:
- А Юлию-то очень хочется самому...
- Ему, похоже, программа даже снится, но... Пока не по плечу. А беда Плеханова в том, что за долгие годы эмиграции он оторвался от русской жизни, от российского пролетариата.
- Его трагедия!
- Да, пожалуй, не только беда, а и трагедия. Но к Плеханову-теоретику мы должны прислушаться.
Плеханов ответил согласием. Ему требовалось время только для того, чтобы повидаться и посоветоваться с Аксельродом. И Владимир Ильич поспешил подбодрить:
"Очень меня обрадовало известие, что Вы с П. Б. увидитесь и займетесь программой. Это будет громадным шагом вперед, если мы с таким проектом, как Ваш и П. Б., выступим перед публикой. И дело это - самое настоятельное".
И Аксельрода тоже подбодрил: "Мы очень на Вас надеемся насчет программы".
Летом Владимир Ильич не решался торопить ни того, ни другого, - пусть отдохнут, погреются на альпийском солнышке, погуляют по берегам горных озер. После этого со свежими силами примутся за дело. Но не беспокоиться не мог, завел разговор с Засулич. Та принялась успокаивать:
- Поймите: в Женеве Жоржу помешала жара, а в горах непременно напишет. Он - обязательный человек. Уж я-то его знаю. И волноваться вам нечего.
А через неделю:
- К сожалению, Жоржу не повезло в горах: сыро и холодно, бесконечные дожди и туманы. Вернулся в Женеву. Теперь примется за программу. Слово для него - закон.