— Володя, ты опять о чем-то задумался? — забеспокоилась Надежда, останавливая мужа.
Он рассказал.
— Ты прав, — живо и горячо отозвалась Надежда, — отличное название! Мне нравится.
— Думаю, что нашим друзьям, будущим членам редколлегии и сотрудникам, тоже понравится. А мне уже видится первая полоса: крупно — заглавие по-русски, сверху — мелко латынью. Те же три колонки, что и в «Искре». Помню, в Лейпциге у меня от великой радости дрожали руки, когда я с машины принял первый, еще влажноватый оттиск. Был декабрь девятисотого…
— И теперь хорошо бы в декабре…
— Да, к Новому году. Ни месяцем позже. И явится наша газета верной, последовательной и боевой наследницей, а главное — продолжательницей славного дела нашей старой «Искры». А ты снова будешь секретарем редакции, у тебя же большой опыт. Знаю, согласишься. — Владимир покрепче прижал к боку локоть жены. — Я очень рад и благодарен тебе за то, что мы отправились в это путешествие. Устали, конечно. Но это не в счет. Важно, что на досуге сложился такой…
Владимир Ильич умолк от неожиданного грохота. Обвал! Где-то недалеко. Из-за тумана не видно, что там низвергнулось с высокого обрыва. Скорее всего снежная лавина. Шумит уже где-то далеко внизу, как грозовой разряд, ушедший под землю.
Туман всколыхнулся, обволакивая их с ног до головы и закрывая небо.
Когда все утихло, снова пошли вниз, нащупывая дорогу ногами.
— Осторожнее, Володя, тут камни. Как ступеньки.
— Может, переждем в сторонке?
— В какой?.. Ничего же не видно. Не оступиться бы…
— Кто знает, сколько он тут продержится. Может еще сгуститься… А внизу, несомненно, светлее. Пойдем потихонечку. Вот так. Давай руку, шагай сюда. Тут надежно. Так. Еще шаг…
Сырой и промозглый ветер, набирая силу, гнал туман наверх, и вскоре внизу посветлело.
— А тучи-то… Посмотри! — вскинула голову Надежда. — Уже над нами!
— И дождя нет. Нам повезло.
Перед путниками открылась извилистая, манящая вниз Кандерская долина.
В каждом селении заходили на почту, спрашивали письма. Нет ли им чего-нибудь от Бонча? Или от Лепешинского. Покупали открытки с видами ближайших горных вершин и озер. На свободных уголках коротко писали родным приветы «от бродяг», сетовали на то, что давно нет от них вестей, спрашивали, здоровы ли они. О себе сообщали, что побывали в окрестностях Юнгфрау и теперь через Мейринген идут к Люцерну.
Надежда, успокоенно посматривая на мужа, отмечала: как хорошо он отдохнул! Совсем повеселел. Будто умылся кристально чистой водой из горного ручья и смыл с себя всю паутину мелкой склоки, которой пытались опутывать меньшевики.
Август провели недалеко от Лемана, в деревушке Пюиду, на берегу маленького озера Лак-де-Бре. Их приютил крестьянин Форне, уступив второй этаж дома. По утрам, искупавшись в озере, Владимир Ильич засучивал рукава и шел в огород, помогал собирать огурцы и помидоры, копал грядки для осенних посадок.
Туда приехал Бонч, привез радостную весть: Анюта тоже освобождена из киевской тюрьмы! Она, мама и Маняша переехали под Петербург. И Владимир Ильич сразу же сел за письмо. Вначале сообщил, что этим летом прекрасно отдохнул.
«А вы как? Хорошая ли дача в Саблине? Отдыхаете ли там как следует? — засыпал вопросами. — Какие виды на дальнейшее? Здорова ли мама? Как чувствуют себя Анюта и Маняша после тюрьмы? Черкните мне об этом… Крепко обнимаю дорогую мамочку и шлю всем привет!»
Владимир Дмитриевич спешил еще порадовать: у издательства «В. Бонч-Бруевич и Н. Ленин» уже есть бумага, есть договоренность с типографией, куда меньшевики и носа не сунут.
— Великолепно! — Владимир Ильич горячо стиснул его руку. — Теперь за работу! Первым делом — совещание большевиков.
— Я уже нашел укромное место. За Арвой. В рабочем предместье. Тихая гостиница, вроде российского постоялого двора. При ней дешевый ресторанчик. Есть отдельная комната с окнами во фруктовый сад. Столики человек на тридцать.
— Больше нам и не потребуется.
— Хозяину, — продолжал Бонч, — учитывая его меркантильность, я пообещал: помимо того, что каждый будет заказывать отдельно, около часу дня надо будет подать всем кофе с молоком, хлебом и сыром.
— И деньги раздобыли?! Так быстро! Где же удалось?
— Я же издатель. Договорился с надежными продавцами в киосках и выпустил карикатуры Лепешинского! Не волнуйтесь, без марки нашего с вами издательства.
— Вижу — все учтено!
— А хозяину гостиницы сказал, что мы все альпинисты, что будем обсуждать планы прогулок по горам и составлять маршруты.
— Вы и выдумщик отличный! — Владимир Ильич, распахнув полы пиджака, уткнул кулаки в бока; звонко хохотал, закинув голову. — Безобидные альпинисты! Только и всего! Ай да большевик Бонч-Бруевич! А хозяин-то не усомнился?
— Даже посоветовал присоединиться к общешвейцарскому клубу альпинистов. «Вы, говорит, тогда по членским билетам будете получать скидки за проезд по железным дорогам и за питание в ресторанах».
— Слышишь, Надюша? — окликнул жену Владимир Ильич, слегка приглушая смех. — А мы-то с тобой и не знали!.. — Тронул локоть Бонча. — За все спасибо! За типографию — особо. Значит, есть где напечатать брошюркой обращение «К партии»?
— Дело за вами. За рукописью. Называйте день совещания — я всех извещу.
Настала зима. И так же, как и когда-то «Искра», в последних числах декабря (4 января 1905 года по европейскому календарю) вышла газета «Вперед». Она явилась первой звездой на небосклоне большевистской периодической прессы.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
1
Прошел год. Бурный, огневой. Переломный в истории страны. Год начала первой русской революции.
Царская армия потерпела поражение на полях Маньчжурии. Погиб российский флот. Пал Порт-Артур. Эти катастрофы подлили горючего в революционное движение, пробудили новые силы.
Либералы, немножко осмелев, слюнявили на банкетах бесконечные речи о даровании конституции «с высоты монаршего престола», а рабочие гасили топки заводов, фабрик и мастерских, выходили на улицы с политическими требованиями.
В изуверское петербургское воскресенье не только пролились реки рабочей крови — была расстреляна вера в самодержавие. Рухнул ореол святости «наместника божия на земле» — вчерашний «царь-батюшка» предстал перед народом кровавым палачом. Никаким гапонам в поповских рясах рабочие уже не внимали, как вчера.
В апреле собрался в Лондоне Третий съезд партии. На нем двадцать четыре делегата с решающим голосом представляли двадцать один большевистский комитет. С совещательным голосом приехали четырнадцать делегатов. Пригласили Плеханова, но тот, припомнив строки из Тургенева, ответил усмешкой:
— «Иди сюда, черт ле-ши-и-ий… тебя тятька высечь хо-чи-и-и-т…»
Боялся, что спросят отчет о его работе по выполнению решений Второго съезда. Меньшевики демонстративно собрались на свою конференцию в Женеве: у них присутствовали посланцы всего лишь девяти комитетов.
Третий съезд, внося изменения в устав партии, первый параграф принял в той формулировке Ленина, которая была внесена им на Втором съезде.
Единственным путем к свержению царизма съезд назвал вооруженное восстание.
Когда оно вспыхнет? На вопрос «дорогой Зверушки» — Марии Эссен — Владимир Ильич ответил: «Я бы лично охотно оттянул его до весны и до возвращения маньчжурской армии, я склонен думать, что нам вообще выгодно оттянуть его. Но ведь нас все равно не спрашивают». И добавил: «…мне издали судить трудно».
В июне броненосец «Князь Потемкин-Таврический», переименованный восставшими матросами в «Пантелеймона», гордо пронес над водами Черного моря красный флаг, оставаясь, по словам Ленина, «непобежденной территорией революции»…
В августе перепуганный царь, прибегая к лживой увертке, подписал манифест о законосовещательной Государственной думе, но ему не удалось обмануть своих «подданных» и похоронить революцию. По призыву большевиков народ бойкотировал Думу и с новой силой продолжал борьбу. Бастовало уже два миллиона человек. На сорока тысячах верст железных дорог остановились поезда. Политический барометр показывал бурю.