— Ничего не чувствуешь?
Аспирин все понял и тоже сделал шаг туда. Отскочил он еще быстрее меня и замотал башкой, как лошадь, которая мордой ткнулась в паутину.
— Не-не-не, — Аспирин ошалело смотрел в овраг, — не-не, туда никак нельзя, чува-ак!
— Не хочешь пошарить?
— Пошел ты… — буркнул Аспирин вяло.
Пауль достал из кармана пригоршню ржавых гаек.
— Ну что, пробуем? — спросил у меня. Я молча кивнул.
Первые две гайки легли без затей. Мы стали осторожно пробираться по трубам. Продвинулись метров на пять вперед, Пауль снова бросил гайки, которые спокойно легли на трубы. И тут мы увидели мертвецов там, внизу.
Мы замерли, разглядывая картинку на дне оврага. Сталкерских трупов там было семь.
— Идиот! — прошипел профессор. Видимо, это он сказал себе, но вполне мог адресовать и мне. Причем заслуженно.
Мертвые сталкеры валялись в таких позах, что не оставалось сомнений — все они навернулись на дно оврага с высоты. С высоты труб, на которых мы сейчас стояли. Живыми они падали или же нет, не понять, ну да оно и не столь важно… Причем братва не просто навернулась, а попала при этом в хорошенькую переделку — одежда была практически целой, разве что степень обветшалости от лежания на свежем воздухе разная. А вот на костях ничего не осталось. Такие чистенькие скелеты, наряженные в сталкерское обмундирование.
Мы стояли, замерев, и осознавали, какие мы идиоты, до тех пор, пока шедший последним Аспирин не выматерился, не нашел в кармане гайку и не бросил назад. И точно — обратная дорога была нам заказана. Гайка отскочила от воздуха, словно от стеклянной стенки. Нас словно пропустили на трубы и закрыли ворота.
Впереди была такая же фигня, в чем мы убедились, когда Пауль бросил еще одну гайку. И здесь закрылось. Гайки, которые бросил Пауль раньше, остались по ту сторону «стены». Нам на все про все отпущен был отрезок труб длиной метров шесть.
Вариантов никаких не было. В принципе, даже если бы мы поперлись по дну оврага, не гарантировано, что эта дрянь не поймала бы нас там… Понятно же, что не все сталкеры такие тупые, чтоб как в том анекдоте: «Летит стая воробьев, впереди — скала. Бум, бум, бум, бум, бум…». Нет, наверняка кто-то пытался и по дну пролезть. И лежит там. А кто-то, может, просидел здесь черт знает сколько, да и сам сбросился, чтоб не подохнуть от голода и жажды между двумя страшными аномалиями… Хотя вряд ли. Сталкеры не из таких. Спрыгнул, может, чтобы попробовать пройти по дну — вдруг там не перекрыто?
А может, эта хрень ночью движется? Сойдутся на нас с двух сторон… Тьфу ты, жуть какая в башку лезет… И, похоже, не мне одному — лица были унылые, Соболь корябал что-то на листочке, я заглянул через плечо — во дела, он сам с собой в крестики-нолики рубился. Профессор потянул меня за рукав.
— Оно… Оно может исчезнуть? — спросил он дрожащим голосом.
— Я не знаю, что это такое, — ответил я. — Пока нам остается только сидеть и ждать.
Мы и сидели. Сидели на трубах уже часа четыре, изредка меняя положение — задница болела, теплоизоляция — это все ж не поролон. Аспирин пару раз предлагал пожрать: раз уж мы все равно пропадаем, зачем и жратве пропадать? Но никто не захотел, да и сам Аспирин спрашивал скорее для проформы. А вот флягу с горючим мы передали по кругу несколько раз, пока она не опустела. Теперь я волновался, как бы кто не свалился, хотя не один ли хрен, каким именно образом сдохнуть. Пауль сидел спиной к нам, как шел первым, так и сел, и тупо кидал гайки в аномалию. Я даже говорить ничего не стал — на кой нам эти гайки теперь, недолго нам осталось. Даже тоже спиной к нему повернулся демонстративно — мол, дело твое, каждый развлекается как хочет…
Профессор выглядел совершенно убитым. Еще бы: драгоценный приборчик сработал как надо, в клетке сидели вожделенные бюреры (они тоже утихли, видать, поняли, что дело плохо и нас лучше не злить), и на финишном, можно сказать, этапе угодить в такую задницу! Я его понимал, но не жалел. Зона есть Зона. Влез — отвечай за такую смелость.
Передо мной вовсе не проносилась вся моя жизнь, как о том пишут в книгах. Я почему-то вспоминал, кто мне сколько должен и кому сколько должен я, горевал, что маме так и не написал, хотя собирался… И тут Пауль вдруг радостно завопил:
— Есть! Ура, есть! Мы в шоколаде, парни!
Мы повернули к Паулю все те же унылые лица. Вяло поинтересовались: — Чё?
— Она пропадает!
— В смысле?!
— Она пропадает на несколько секунд через равные промежутки времени!
Мы недоверчиво уставились на Пауля, который пытался нам втолковать, что количество трупов внизу не обязательно увеличится за наш счет…
— Гайки еще остались? — спросил я.
— Есть чуток.
— Так. Кидай, раз ты уже прикинул малость промежутки, а я буду фиксировать время.
Пауль снова принялся кидать, я засекал по часам. Получалось, что через каждые одиннадцать минут с мелочью преграда пропадала на семь-восемь секунд. На определение размеров окна ушли почти все наличные болты и гайки, но в итоге вышло, что но трубе можно пройти свободно. Не хотелось думать, что случится, если окно закроется в тот момент, когда кто-то будет через него проходить.
— Кто первый? — поинтересовался Соболь, когда мы окончательно все рассчитали и пошла очередная одиннадцатиминутка.
— Кинем жребий? — предложил я.
— Хрен с ним, пусть идет вон прохвессор, — сказал Аспирин. Петраков-Доброголовин встрепенулся.
— Вы… Вы проверить на мне хотите, да?!
— Ты чё, чува-ак?! — обиделся Аспирин. — Какой, на хрен, проверить?! Вот же гад, а. Я его, значит, вперед пропускаю…
— А не надо меня пропускать! Не надо! — взвился профессор. — Сами идите! Гайка — это гайка, а человек — это человек! Эти вон, — он ткнул пальцем в овраг, — они что, дураки? Они тоже, наверно, тут сидели и кидали!
— Я не понял, ты чё, не идешь, короче? — спросил Аспирин. — Ну ладно. Вы не против, чуваки?
— Давай, брат, — сказал Соболь.
Аспирин поправил амуницию и бодро пошел к преграде. Он остановился в полуметре от места, где она начиналась, и крикнул, не оборачиваясь:
— Командуйте, когда идти!
Я смотрел на часы. Черт, а если я ошибся? А если всё-таки не через равные промежутки? И в самом деле, неужели это одни мы такие умные, а перед нами никто не догадался простучать стенку?
— Марш! — заорал я, когда стрелка подбежала к нужной циферке. Аспирин качнулся вперед и… спокойно прошел дальше. Он сделал несколько шагов, поскользнулся на трубе, едва не навернулся вниз, но удержался и радостно завопил:
— Ура! Сработало!
— Давай на тот край и сиди там тихо! — крикнул я в ответ.
Пошла вторая одиннадцатиминутка. Проскакивать по двое мы не решились, стало быть, сидеть тут на трубах — особенно последнему — придется еще довольно долго. Аспирин тем временем уже освоился на той стороне оврага, выбрал место посуше и что-то жрал из пакетика, иногда делая нам подбадривающие знаки.
Вторым пошел Соболь. Он прошел через открывшуюся дыру спокойно, так же спокойно прошел до конца, сел рядом с Аспирином и закурил.
— Давай-ка теперь ты с грузом, — сказал я Паулю, когда стала приближаться очередная менопауза. Тот поднял клетку с похрюкивающими бюрерами, подошел поближе.
— Нормал?! — спросил он.
— Еще чуток давай, сантиметров двадцать.
Пауль мелкими шажками продвинулся.
— О'кей. Та-ак… Марш!!!
И тут случилось непредвиденное. Развязавшийся шнурок с Паулева ботинка зацепился за кусок проволоки, торчавший из утеплителя, и Пауль застрял. Он дрыгал ногой, не понимая, видимо, что его держит, а с обеих сторон на него орали вразнобой:
— Назад! Назад! Дергай сильней! Клетку брось!
Пауль клетку не бросал, дергался, потом рванулся изо всех сил и, оборвав шнурок, проскочил вперед. На моих глазах холодно вспыхнувшая пустота отсекла, словно скальпелем, резиновую рукоять клетки и кусок приклада Паулева «Калашникова», с глухим стуком упавшие на утеплитель, отскочившие и полетевшие вниз, к трупам.