Она провела пальцами по зеркалу. Стёрла конденсат.
— К.И., — прошептала она.
Инициалы повисли в воздухе. Екатерина? Кристина? Карина?
Не важно.
Важно было то, что она теперь знала пароль. Не от телефона. От его лжи.
Анна вытерла лицо полотенцем. Грубым, махровым. Тёрла кожу до красноты. Чтобы чувствовать что-то настоящее. Чтобы доказать себе: я ещё живая. Я ещё чувствую.
Она вышла из ванной. Вернулась на кухню. Взяла чашку с остывшим чаем. Вылила содержимое в раковину. Вода закружилась в сливе, унося коричневую жидкость.
Пустота.
Она поставила чашку на стол. Вверх дном. Как точку.
Завтра он вернётся. Будет рассказывать о конференции. О погоде в Казани. О новых методах стентирования. Будет целовать её в висок. Будет спать рядом, дышать в затылок.
И она будет знать.
Знать — это тоже работа. Тяжёлая, невидимая работа. Как держать кисть над трещиной и не касаться её. Как смотреть на мужа и не спрашивать.
Анна подошла к окну. Внизу, на улице, люди спешили по своим делам. Маленькие, суетливые фигурки. Кто-то бежал на работу. Кто-то вёз детей в сад. Кто-то спешил на свидание.
Где-то там была она. Женщина с бордовыми ногтями. К.И.
Анна положила ладонь на холодное стекло.
— Посмотрим, — сказала она тишине. — Посмотрим, какой слой прочнее. Твой лак или моя краска.
В квартире было тихо. Только холодильник гудел в углу. Низкий, ровный гул. Как фон для жизни, которая продолжается, даже когда внутри всё уже разбито.
Она пошла в лабораторию.
Там было сумрачно. Анна не стала включать верхний свет — зажгла только лампу над мольбертом. Узкий луч выхватил из темноты холст, оставив углы в тени.
Море в штиль. Серо-голубая гладь, почти без волн. Трещина на горизонте, тонкая, как волос.
Она села за стол. Взяла скальпель.
Рука была твёрдой.
Анна склонилась над картиной. Смотрела на трещину и вдруг увидела её иначе.
Линии на руке, — подумала она. — Линия жизни. Линия сердца. Линия судьбы.
Она провела скальпелем вдоль разлома, не касаясь холста. Просто повторила траекторию в воздухе.
У этой картины линия сердца разорвана.
Анна отложила инструмент. Посмотрела на свои ладони. Перевернула их. Изнанка. Тыльная сторона. Там, где выступают вены, где кожа тоньше, где возраст виден без прикрас.
И вдруг, глядя на свои руки, она снова увидела те — с фотографии. Бордовый лак. Гранат. Бархат.
Он смотрел на них, — подумала Анна. — На те, другие. А я смотрела на его руки двадцать восемь лет. На то, как они держат скальпель. Как поправляют галстук. Как ложатся мне на плечо.
Оказывается, я смотрела не на те руки.
Она сидела в полумраке, глядя на картину. Море темнело, становясь глубже, тревожнее. Трещина на горизонте теперь казалась не повреждением, а границей. Там, где небо встречается с водой. Где встреча — уже невозможна.
Часы в коридоре тикали.
Тик-так.
Тик-так.
К.И.
Анна закрыла глаза. В темноте век снова всплыли те руки. Бордовый лак. Гранат. Бархат.
Она открыла глаза. Взяла скальпель. Поднесла к холсту.
И замерла.
Я могу срезать этот слой, — подумала она. — Снять краску, убрать трещину. Сделать новое море. Новое небо. Новую жизнь.
Но это будет подделка.
А я не делаю подделок.
Она опустила руку. Положила скальпель на стол. Рядом с другими инструментами. Рядом с пинцетом, кистями, ватными палочками. Всё на своих местах.
Кроме неё.
Анна встала. Подошла к окну. Ночная Москва горела огнями. Тысячи окон. Тысячи жизней. Где-то там, в одном из них, женщина с бордовыми ногтями сейчас пьёт вино. Или спит. Или ждёт сообщения.
Скучаю по твоим рукам.
— А я? — прошептала Анна в стекло. — По чьим рукам я буду скучать?
Стекло запотело от дыхания. Она провела пальцем по влажной поверхности. Написала: К.И.
Потом стёрла. Одним движением.
— Нет, — сказала она вслух. — Не хочу знать.
Она отошла от окна. Взяла телефон. Набрала сообщение Максиму:
«Как долетел?»
Отправила.
Через минуту пришёл ответ:
«Отлично. Вечером созвонимся. Целую».
Анна смотрела на экран. Целую. Три точки в конце. Три капли яда.
Она не ответила. Положила телефон экраном вниз. Как делал он.
Подошла к мольберту. В последний раз посмотрела на картину. На море. На трещину.
— Завтра, — сказала она. — Завтра решим, что с тобой делать.
Она выключила лампу.
Лаборатория погрузилась в полную темноту. Только прямоугольник окна светился слабым уличным светом. В этом призрачном сиянии контуры картины почти исчезли. Осталась только трещина — тонкая светлая нить на горизонте, подсвеченная фонарями.