— Слышишь меня? — спросил он в трубку. Голос стал чуть тише, будто он отошёл от края.
— Да, — ответила она. Голос звучал чужим. Плоским. — Ветрено наверху?
Он замер на балконе. Фигура застыла, как силуэт на гравюре. На долю секунды. Анна почти физически ощутила, как в его голове щёлкает механизм: откуда она знает? кто сказал?
— Откуда ты знаешь, что я наверху?
— Ты сказал «выйду на воздух». А ресторан в этом отеле — на первом этаже. Там террасы нет. Только балконы у номеров.
Тишина в трубке. Не долгая — секунда. Но для Анны, привыкшей различать микротрещины шириной в волос, этой секунды хватило, чтобы увидеть всю картину целиком. Это была не ошибка. Это была небрежность. Халтура.
— Забронировали номер для встречи, — сказал он ровно. Голос восстановил контроль. — Чтобы не мешали официанты. Фонд «Синергия» любит приватность. Понимаешь, деньги не любят ушей.
— Понятно.
— Ты где?
— Уже выхожу из магазина. Зашла за кистями. Увидимся дома.
— Отлично. Я через час.
Она положила трубку. Не сказала «я вижу тебя». Не спросила «почему номер». Просто стояла и смотрела, как он возвращается в комнату, задвигая за собой створку балконной двери. Свет погас. Балкон остался пустым. Чёрный прямоугольник в желтой стене.
Два слоя лжи, — подумала она, переходя улицу на зелёный свет светофора. Машины шуршали шинами по мокрому асфальту. — Первый: я на нетворкинге. Второй: я в ресторане. Но машина у подъезда отеля, и он выходит на балкон номера.
Первый слой — грубая подделка. Второй — тонкая ретушь, чтобы скрыть первый. Но реставратор всегда видит: ретушь нанесена поверх свежей краски. Она ещё не высохла. Она пахнет растворителем.
Она вошла в магазин художественных товаров. Звонок над дверью звякнул приветливо. Внутри пахло скипидаром, старой бумагой и деревом. Запахом творчества.
— Вам помочь? — спросила девушка за прилавком.
— Кисти. Колонок. Номер ноль и единица.
Девушка достала коробку. Анна взяла кисть в руку. Проверила ворс — упругий, живой. Инструмент, который может вернуть жизнь мёртвому изображению. Или добить его окончательно.
— Самые дорогие, — сказала она.
— Для реставрации?
— Для работы.
Продавец завернул их в бумагу. Анна положила свёрток в сумку — рядом с телефоном. Телефон молчал.
Я не знаю, с кем он там, — подумала она, выходя обратно на улицу. Холод ударил в лицо, отрезвляя. И не хочу знать. Имя не изменит сути. Суть в том, что он солгал дважды за одну минуту. А человек, который говорит правду, не нуждается в двух слоях объяснений. Ему достаточно одного.
Она вышла на тротуар. Последний раз взглянула на окна третьего этажа. Шторы были задёрнуты. Плотные, тяжёлые, бархатные. Они скрывали всё. Там могла быть встреча. Там могла быть женщина. Там мог быть просто одинокий человек, который прячется от жены.
Но это уже не имело значения.
Анна поправила шарф. Ветер трепал волосы. Она почувствовала странную лёгкость. Как после удаления опухоли. Больно, но чисто.
Трещина, которую она видела во льду, на картине, в бокале, теперь материализовалась. Она стала фактом. Не ощущением, не подозрением. Фактом, который можно зафиксировать в акте.
Первый слой снят, — подумала Анна. — Осталось понять: можно ли восстановить основу. Или придётся списывать картину в утиль.
Она повернулась и пошла домой. Шаг был твёрдым. Каблуки стучали по плитке ритмично, как метроном.
Тик-так.
Тик-так.
Время вышло.
Глава 6. Вопрос дочери
Софья ворвалась в лабораторию в обеденный перерыв. Без стука. Без звонка. Просто распахнула дверь, впустив сквозняк коридора и запах её духов — дорогих, резких, с нотой цитруса, который конфликтовал с запахом скипидара и старой пыли.
Анна подняла глаза от микроскопа. На секунду мир сместился. Вместо женщины в деловом костюме она увидела девочку в школьной форме, с косичками, с разбитой коленкой и букетом жёлтых листьев, который она притащила домой, несмотря на запрет матери.
Видение длилось мгновение. Моргание — и реальность вернулась. Софья стояла на пороге в идеально скроенном костюме, с сумкой-шопером, набитой документами, как бронёй. Лицо было собранным, готовым к защите проекта перед советом директоров. Только глаза выдавали её. Под ними залегли тени — синеватые, глубокие, будто она не спала вовсе. Или спала в душной комнате, где воздух кончился к утру.
— Привет, мам.
Софья прошла внутрь, не дожидаясь приглашения. Поставила сумку на пол — глухой удар о линолеум. Села на стул для посетителей. Закинула ногу на ногу. Юбка задралась чуть выше, чем позволял этикет, — она всегда так сидела, с детства, демонстративно нарушая правила, и Анна перестала делать замечания лет десять назад.